Судя по всему, она почувствовала мое появление, потому что повернулась ко мне и вытерла лоб садовой перчаткой. И конечно, на коже не осталось грязных разводов. Мама слишком шикарна, чтобы какая-то земля попала на ее чело. Ее чело… Я тихо застонала. Я пробыла в городе от силы час, а уже говорила как закоренелый бард.

– Привет, мам.

Я обошла тонкие ветви, чтобы обнять ее. Мама крепко прижала меня к себе, окутав знакомым ароматом гардении и розмарина.

– Ты прекрасно выглядишь, Миранда, – сказала она с легким, едва заметным акцентом, который пока не усилили никакие эмоции. – У тебя новая прическа?

Я могла бы пережить зомби-апокалипсис и появиться перед ней в забрызганной кровью футболке, обмотанная цепью и размахивая бейсбольной битой, но мама все равно бы нашла, за что сделать мне комплимент. Только Бард знает, как я обожала эту женщину. Но при этом я вполне могла свернуть ее лебединую шею из-за безрассудного и бессмысленного пренебрежения рекомендациями врача.

– Как продвигается работа над книгой? Что ты припасла для моих любимых королев эльфов?

Я скрестила руки на груди, готовясь к битве. Конечно, она пугала. Но у меня был элемент неожиданности.

– Просто отлично. Как у тебя дела?

– Я обожаю и гадюк, и Антония, но ни за что не признаюсь в этом, – сострила она.

– Не сомневаюсь, – сказала я, отказываясь улыбаться давней шутке про Клеопатру и Марка Антония, что уже должно было насторожить маму.

– Как ты себя чувствуешь?

– Словно барахтаюсь посреди шторма.

– Но кажется, принимаешь свои опухоли такими, какие они есть, – сузив глаза, заявила я.

Выражение на ее лице дрогнуло. Едва заметно, но я уловила. Всего на долю мгновения грозовые тучи заволокли темно-зеленые глаза. Действительно, шторм.

– У меня дедлайн, – сказала Изабелла невыносимо ровным голосом. – И уж это ты должна понимать лучше, чем кто-либо. Кстати, о сроках. Ты уложилась в свои?

Я решительно покачала головой.

– Не меняй тему.

Мама взмахнула рукой в перчатке, словно отгоняла пчелу.

– Ты же знаешь, как легко заводится Корделия. Опухоль очень маленькая.

– И врач сказал тебе, что, судя по маммограмме, она доброкачественная и не нуждается в биопсии?

Я выгнула бровь и посмотрела на нее сверху вниз. Вряд ли бы мне удалось выстоять против грозной Изабеллы Барнс, но, по крайней мере, ростом я пошла в папу. Мама едва достигала ста пятидесяти восьми сантиметров, а я вымахала до ста восьмидесяти.

– Милая, сейчас у меня столько дел. Ты же знаешь, как это важно для города. У нас в запасе чуть больше двух месяцев, чтобы подготовить сотый фестиваль. И у меня сейчас нет времени на подобные глупости.

Я прикусила губу и взмолилась о терпении. Конечно же, у Изабеллы Барнс не было времени на что-то столь банальное, как здоровье. У Изабеллы Барнс, которая на тридцать девятой неделе не смогла пропустить постановку «Бури», зато даже не обратила внимание на отошедшие воды и родила меня прямо в антракте. На этом долбаном фестивале. Я родилась на острове Уилла, в незаселенном, но, по общему признанию, живописном уголке, где проходят главные представления, и, судя по всему, в довольно спартанских условиях, потому что Изабелла Барнс никогда бы не позволила такой глупости, как роды, испортить фестиваль, посвященный Шекспиру.

– Мам, ты не можешь игнорировать опухоль. – Имя бабушки Беа вертелось на языке, но я вместо него выдавила: – Учитывая нашу родословную.

– Ты прямо как твоя сестра. Что бы там ни было, это подождет до сентября.

– С чего ты взяла? А вдруг в опухоли куча злокачественных клеток? Они могут пробраться в твои лимфоузлы. Возможно, они уже добрались до лимфомы.

Мама изогнула бровь.

– Ну тогда уже поздно что-то делать, а значит, ты должна исполнить мое предсмертное желание присутствовать на сотом фестивале.

Я сжимала и разжимала кулаки, изо всех сил стараясь не закричать. Почему мама так безрассудна и крута? Почему она не похожа на нормальных матерей, которые суетятся вокруг дочерей и требуют сказать, когда появятся внуки?

Видимо, оставалось играть так же грязно.

– Если ты не пройдешь биопсию, я не позволю тебе прочитать книгу, пока не отправлю ее издателю. И тебе придется ждать ее вместе с остальными. И я не шучу. Никаких копий рукописей. Ничего. Ты прочитаешь ее вместе со всеми.

Ее глаза расширились.

– Миранда, но кто исправит твои ошибки в глаголах?

– Не знаю, мам. Думаю, придется пойти на этот риск.

Она скрестила руки на груди.

– Я тебе не верю. Ты не можешь отмахнуться от своих родных.

– Поспорим? – Я повторила ее позу, скрестив руки на груди. – Ты же знаешь, какие у меня проблемы со страдательным залогом. Неужели ты переложишь эту ответственность на Иэна и Сюзанну?

Изабелла Барнс, профессор английского языка и защитница книг, задумалась. Я заметила это, когда она слегка опустила подбородок. Черт побери, да в юности я считывала эти движения как открытую книгу.

– До Иэна? – сузив глаза, уточнила мама.

– До Иэна.

Я кивнула. Мама обожала моего лучшего друга, но воспринимала как личное оскорбление то, что я всегда сначала отправляла готовый текст ему, ведь не дай Бард первым посмотреть на книгу тому, кто зарабатывает на жизнь чтением рукописей.

– Прекрасно, отправь мне ее на почту, и я позвоню своему врачу, как только закончу работы в саду. По крайней мере, это поможет избавиться от вашего нытья.

– Книга еще не совсем закончена, – увильнула я.

– Понимаю, – изогнув губы в улыбке, ответила мама.

– Но я закончу ее до начала фестиваля, – сказала я, быстро подсчитав в уме сроки. Конечно, они казались амбициозными, но при правильном настрое я могла бы закончить роман меньше чем за три месяца. – Все равно ты будешь занята подготовкой к фестивалю, так что время пролетит незаметно, – заверила я.

Легкая улыбка на ее лице превратилась в полноценную ухмылку, и тут до меня дошло, что слетело с моих губ.

– Ты права. Планирование фестиваля занимает много времени. Возможно, ты могла бы мне помочь с этим.

Поскольку я уже смирилась с мыслью, что меня заставят помогать, я храбро кивнула.

– Конечно, я не против помогать тебе время от времени. Но только если ты позвонишь сегодня врачу и согласишься на все необходимые обследования до получения результатов биопсии.

Она надменно подняла брови.

– Смотри, как ты научилась давить. Порция может гордиться тобой.

Моя старшая сестра, работающая юристом, никогда бы не остановилась на этом, даже в противостоянии с такой изворотливой бестией, как наша мама.

– Запишешься на ближайший прием, а не ближе к осени. Ближайший.

– Хорошо, – вздохнув, сказала мама. – Ты сама выставила эти условия, дочь моя.

Я протянула руку, чтобы закрепить наше соглашение, но именно в этот момент мимо нас пронесся черный сгусток энергии, заключенный в шкуру помеси лабрадора и хаски. Я попыталась схватить Пака за ошейник, чтобы он не потоптал маме какой-нибудь любимый львиный зев, и удивленно вздохнула. Потому что посмотрела на морду Пака. И на коробочку со сладостями от Корди, зажатую в его пасти.

– О, только не это, – выдохнула я и устремилась за своей глупой собакой.

Пак всегда принимал брошенный вызов, поэтому включил повышенную передачу.

– Ну-ка фу, – заорала я, когда расстояние между нами увеличилось. – Быстро брось, комок шерсти!

Пак остановился и повернулся ко мне с ухмылкой на морде. А затем разорвал коробку и с жадностью вгрызся в макаруны, пока я добиралась до него.

– Не ешь их! – закричала я, пытаясь – правда, безуспешно – выбить у него из-под носа шоколадных черепах.

Сестра всегда использовала только на все триста сорок восемь процентов темное какао, которое, возможно, в некоторых штатах считается запрещенным веществом.

Позади раздался знакомый топот мокасин.

– Мам, – выдавила я сквозь стиснутые зубы. – У тебя сохранился номер доктора Уинтерса?