Крохи дней до отъезда Матвея пролетают, как мгновение. Хочется ухватить время двумя руками, прижать к себе и тихо шепнуть: не торопись… Но оно проскальзывает между пальцами, осыпаясь песком секунд.

Всё настолько идеально, что не может быть правдой. Разум ищем подвох, но его, вроде как, нет. При первом приближении – никакого, ни намёка даже.

Вывалив на Матвея горькую правду о себе, ожидала любой реакции. Моя грубость – лишь защита. Но Матвей мягко отодвинул её в сторону и снова обнял двумя руками, наполняя сердце теплом и… любовью?

Нет-нет, слишком рано о таком думать! Слишком рано!

Но что делать, если именно о любви я и думаю?

Постоянно. Когда смотрю на него. Когда он смотрит на меня.

Открытым взглядом, с искренней улыбкой.

Это не игра. Я чувствую, фальши нет.

Поэтому могу позволить себе чуть-чуть задуматься о будущем.

О новом счастье, которого не хочу бояться. Оно пока ещё опасливо топчется на пороге, не решается зайти в мою жизнь, но уже подглядывает в щёлочку, когда же я буду окончательно готова.

– Извини, я, правда, если бы мог, остался, – с чуть грустной улыбкой обращается ко мне Матвей, когда за персоналом закрывается дверь.

Его вещи уносят в машину, готовую умчать его в аэропорт. Рейсов до Питера сегодня нет, и Матвею пришлось арендовать частный борт, что для человека его положения, естественно, не проблема.

Он тянул до последнего, выбрал самый поздний из возможных вакантных слотов в аэропорту, но надо ехать.

Операция у отца, прогнозируемый исход которой – это рулетка: пятьдесят на пятьдесят, дело серьёзное.

Матвей не вдавался в детали их взаимоотношений с отцом, но по его виду итак было понятно, там что-то глобальное. Недопонимание, конкуренция, борьба, старые обиды? Любое… Надеюсь, когда-нибудь он со мной поделится, что же между ними произошло.

– Лети, конечно. Это действительно важно.

Матвей раскрывает объятья, и я шагаю в них, прижимаясь щекой к мягкой футболке, поверх которой накинут льняной пиджак.

– Я… я хочу попрощаться, если… – Матвея внезапно поражает сложность в формулировке мыслей. – Если что-то пойдёт не так. Хочу, чтобы у меня была возможность сказать пока или… хотя бы взять его за руку. Между нами много непонимания. Пропасть… если уж начистоту, но… ему нужна поддержка, а мне шанс не пожалеть ни о чём. Так я буду знать, что сделал всё возможное, чтобы помочь ему или… проводить в его последнее путешествие.

Вскидываю голову, смотрю в лицо Матвея. Он будто бы боится называть смерть смертью, поэтому и выбирает такие обороты. И за этим словно бы кроется нечто большее. Тема явно для него болезненная.

Поднимаюсь на цыпочках, касаюсь его губ своими: крепко-крепко, будто запечатываю финал нашей кипрской истории. До продолжения в Петербурге, конечно.

– Давай думать, что всё будет хорошо? – полувопросительно заверяю.

– А давай.

Мы какое-то время целуемся, пока на столе не щёлкает сотовый телефон, оповещая о новом сообщении. Так не хочется разрывать объятий. Матвей чуть ли не рычит от недовольства.

– Прости, – он отходит, берёт его и смотрит на экран, затем чуть хмурится, что-то пишет в ответ.

Настроение его меняется, и я мигом напрягаюсь.

– Что-то серьёзное?

– Нет.

Он качает головой, и внезапно раздаётся звонок. Теперь звонит телефон в его кармане. У него две трубки: одна для личных, вторая для рабочих дел. Я уже успела подколоть его на этот счёт. Сказала, что у мега-делового человека аж два телефона, на что Матвей с разочарованным вздохом заметил: а у счастливого ни одного.

– Слушаю, – чуть нахмурившись. – Нет, без меня не начинайте. Я же передавал время прилёта. Из аэропорта сразу к вам.

Ему что-то отвечают, Матвей постукивает первым телефоном по столешнице, затем кладёт его и, продолжая общаться, по-видимому, с врачом, выходит на террасу.

Обхватив себя руками, со вздохом смотрю Матвею вслед. Ему тяжело. И мне тяжело отпускать его от себя. Всё-таки надо было уезжать вместе, но это Матвей настоял, чтобы я осталась. Одна в этом шикарном сьюте, где всё напоминает о нас. Форменное издевательство!

Ладно… прекрасно понимаю, что ближайшие пару дней ему точно будет не до меня. Поэтому буду скучать под солнцем здесь, а не под хмурым небом на родине.

В дверь деликатно стучат, это пришли за Матвеем. Пора.

– Секунду, – говорю персоналу и иду в сторону панорамного окна.

Взгляд скользит по столешнице, где по-прежнему экраном вверх лежит одна из двух трубок Матвея.

Я бы прошла мимо… Я бы ни за что не стала рыться у него в телефоне… Я бы и внимания не обратила, но… Экран не успел потухнуть и палец рефлекторно коротким касанием оживляет его. Потому что мне надо проверить, не обман ли зрения у меня.

Нет… не обман.

Хотя лучше бы это был именно он.

Я внезапно теряю способность дышать. А где-то там в ушах раздаётся громкий звон стекла. Так рушатся надежды. И вера…

Чужая переписка. Чужое фото.

Тонкий стик и две полоски на нём. Стик, который держат чьи-то пальцы с идеальным ярким алым маникюром.

«Он твой, ты не понял?»

Нет ответа.

«Тебе нечего сказать, что ли?»

Нет ответа.

«Ну что? Матвей, не молчи? Что мне делать?»

И, наконец, короткое «Что хочешь» от него в конце.

Голос Матвея доносится с террасы, а я, словно преступник, которого вот-вот поймают, отшатываюсь от стола и, накрыв рот рукой, отхожу в сторону. Прикусываю ребро ладони, чтобы ничего не сказать. Боль от зубов, погрузившихся в кожу, отрезвляет. А ведь в ушах шумит. Ещё как шумит…

– Матвей? – зову его негромко, стараясь сохранять голос ровным. – Там… там пришли уже.

Он, конечно, меня слышит. Отвечает коротким «спасибо» и вскоре сворачивает разговор.

Бросаю опасливый взгляд в сторону стола и телефона, но экран уже окончательно погас. Тёмный дисплей, словно чёрная дыра, таит сотню невысказанных вопросов.

Да. Я ничего не говорю. И не стану.

Самая главная причина – Матвей и операция его отца. Ему сейчас не до разборок, не до выяснения отношений. Надо лететь, и это сейчас важнее всего. Я просто не буду вносить неразбериху в его жизнь и мысли, когда ему итак непросто. Надо думать о более серьёзных вещах, потому что нет ничего серьезнее, чем здоровье родных, вне зависимости от размера кошек, которые между ними пробежали.

– Так не хочется уезжать, – в очередной раз сообщает он.

Его голос звучит над моей головой, а ладони снова ложатся мне на плечи, разворачивают и привлекают в объятья. На которые я отвечаю. Мне сложно сейчас смотреть ему в лицо; кажется, на моём всё написано. А вот уткнуться носом в плечо и сделать вдох поглубже, чтобы ухватить крупицу ускользающего счастья – это где-то на грани последнего желания перед расстрелом.

– Всё будет хорошо, – говорю это больше для себя, чем для него.

– Я позвоню вечером.

– Я не буду спать, дождусь, – обещаю.

Ему нужна поддержка, я её дам. А дальше… дальше, видимо, всё.

Вероятно, если спрошу в лоб про сообщение, он скажет правду. И мне от этого нелегче. Потому что вопрос детей для меня очень болезненный и тонкий. Мне не понять, что значит его «делай, что хочешь». Даже если одна из его любовниц или девушек на одну ночь, а, вероятно, так и есть, залетела, вопрос что делать совсем не стоял бы для меня.

Но он мужчина, а я… я мыслю иначе.

И вот опять мы возвращаемся к возможному будущему. Гипотетическому десятилетию нашей совместной жизни и сюрпризу, подобному тому, что мне подкинул Рома.

Я этого не вывезу. Второй раз точно нет.

И всё-таки мы с Матвеем разные. В отношении детей уж точно.

– Руза, что-то не так? – улавливает он моё настроение.

– Просто печалька в глаз попала, – отшучиваюсь. – Так классно проводили время, хотелось бы, чтобы этот отпуск и наши выходы в свет не заканчивались.

– А я тебе и в городе могу выход в свет устроить. Скоро Бизнес-фест. Составишь мне компанию? Там будет званный вечер, столики с вином и закусками, интересные спикеры, я в смокинге.