— А после? — он как-то странно смотрит на меня, так, что мурашки по коже. — После я подумаю, что с тобой делать.

Слова мужа так и стоят у меня в голове.

“После я подумаю, что с тобой делать”.

Мне холодно, страшно, одиноко, напряжение сковывает тело, его бьет крупная, неконтролируемая дрожь, и кажется, что меня обмотало колючей проволокой — она сдавила горло, не давая дышать, проткнула сердце, которое теперь обливается кровью, истерзанное, раненое. У меня в груди теперь рваный кусок мяса, мне хочется грудь разодрать и вырвать его оттуда. Чтобы не болело, чтобы просто выжить, потому что сейчас ощущение, что меня перемололо через мясорубку.

— Лика? — голос мужа спокойный, холодный, остраненный, и сам он словно из гранита. — Ты в порядке? Идти можешь?

Похож на каменную статую, у которой глаза неживые, сердце не бьется.

Только это может объяснить, как он мог так со мной поступить.

Когда? Когда это случилось? Когда он стал таким жестоким, неживым, человеком без сердца? Когда он решил, что я мешаю?

“Подумаю, что с тобой сделать…”

Он подумывает о том, что со мной сделать, будто я предмет мебели, который сейчас не вписывается в обстановку. А что делают с мебелью? Ее убирают из дома, заменяют на другую. По сути, выбрасывают за ненадобностью.

Так же он и со мной сделает? Просто — “уберет”?

Людей наймет, чтобы от меня избавились? Или несчастный случай подстроит? В психушку запихнет? Может, он сейчас попробует выставить меня истеричкой, до нервного срыва доведет, а там уже рукой подать до вызова санитаров?

“Лика, приди в себя!” — хочется мне заорать, отхлестать себя пощечинами, чтобы выбраться из маленького домика, куда я мысленно спряталась, свернувшись комочком, скуля от боли, осознавая крах своего брака. Своей жизни.

Надо взять себя в руки. Надо бороться — уже не за семью, а за выживание.

С волками жить — по-волчьи выть. Так ведь говорят.

Выходит, собственный муж стал врагом? Хищником?

“После я подумаю, что с тобой делать”.

После выборов. После я буду не нужна. Тогда, когда он заберется на вожделенный пьедестал, он от меня избавится. До выборов есть время. До этого момента я точно буду жива, он со мной ничего не сделает, наоборот, захочет, чтобы мы изображали счастливую семью. Идеальная картинка всегда была важна для моего мужа. А если я не дам ее, может, он избавится от меня раньше?

— Лика… — снова зовет, а я застыла, вскидываю на него взгляд раненого оленя.

Морщится. Наверное, другой реакции ожидал. Конечно, ему же не нужно думать о моих чувствах, он ведь разлюбил, он равнодушен, поэтому ему так просто, тогда как я умираю.

— Ты же понимаешь, что дети ничего не должны знать? — напоминает.

— Предлагаешь играть перед ними спектакль? Зачем?

— Не задавай глупых вопросов, — цедит, в глазах начинают сверкать злые искры.

— Я поняла, Кирилл. Мне нужно сыграть идеальную жену и мать. И тогда ты меня не тронешь.

— Что?

— Не тронешь. Ничего со мной не сделаешь. Ты же сам сказал, что подумаешь, что со мной сделать, — проговариваю ледяными губами, в глубине души надеясь, что он скажет: “Да о чем ты вообще? Ты не так поняла. Я ничего такого не имел в виду”.

Но Кирилл вместо ответа подхватывает меня под локоть и тащит в дом. Быстро перебираю ногами, кажется, что я неспособна идти, только на буксире.

Как же хочется лечь, свернуться клубочком, забраться под одеяло и спать, спать, а потом проснуться, а там вчерашнее утро, муж, с которым я нежилась в постели.

Так уже не будет никогда.

Никогда — какое страшное слово. Нас уже нет и не будет никогда.

Но еще страшнее — умереть, быть убитой руками мужа.

Не могу, мне тошно!

Не могу перемолоть в себе одновременно страх за свою жизнь и осознание измены!

Но мне никто и не дает. Меня тащат, как куклу на шарнирах.

Кукловод дергает за ниточки и с монолитным спокойствием командует:

“Играй в идеальную жену”.

Входим в дом, в свое убежище, туда, где должно стать лучше. Но не становится. Меня ведет в сторону, Кирилл прижимает меня к боку, слегка встряхивает.

Когда нам навстречу выскакивает домработница Галина, которая работает у нас уже десять лет, заставляет стоять ровно.

— Добрый вечер, Галина, Станислава где? Максима тоже зовите.

— Она в своей комнате.

— Позовите. А потом накрывайте в столовой ужин.

Домработница, кивнув, спешит выполнять поручения, а Кирилл отстраняется и смотрит так, словно благодарности ждет за то, что выиграл мне время и еще вдобавок выполнял мои женские обязанности.

Интересно, Кристина всё переделает в моем доме, когда будет здесь жить?

— Ты приведешь ее в этот дом? — почему-то вырывается из меня вопрос, который лежит на поверхности и витает в воздухе.

Когда разводятся, делят имущество и недвижимость. Но в моем случае, может, не придется ничего делить. Если меня не будет. Совсем не будет. И эта тварь займет мое место.

— Лика… — муж снова пренебрежительно морщится, а меня злость берет.

А как он хотел? Чтобы мы вообще это не обсуждали? Чтобы я ничего не спрашивала? Серьезно? Почему мужчины накосячат, а потом хотят по-быстренькому смести мусор под ковер и сделать вид, что так и надо было?

Хотят, чтобы им было удобно.

Чтобы надоевшая жена молчала, принимала измену молча, не отсвечивала.

Чтобы просто смирилась, да еще и вела себя как прежде.

Разве так бывает?

Он был вел себя спокойно на моем месте?

Голос сына отвлекает меня от раздумий. Звенит на весь холл.

— Мам, пап, у меня катка! Можно я в комнате поем? — с лестница кубарем летит, несется наш подросток, весь, как обычно, в своих привычных делах, которые по умолчанию важнее “скучных” взрослых.

Конечно, он не жаждет провести время за чинным семейным ужином. У него свои дела. А меня такая вдруг нежность охватывает к сыночку. Сложно принять, что он повзрослел и отдалился. Понимаю разумом, что это естественно. Все подростки такие. Но именно в эту минуту мне так хочется получить поддержку от своих детей.

Мне просто нужен якорь, чтобы зацепиться за него и найти опору в чем-то родном и привычном.

— Тебе непонятно сказано? — давит интонацией Кирилл, обращаясь к нашему сыну. — Имей совесть хоть иногда общаться с родителями.

— Я общаюсь! Но у меня ивент, он раз в пять месяцев проводится, я заявку заранее подавал!

— Да пусть он идет, — Стася появляется со стороны террасы, показывает брату язык, — будет всё равно в телефоне сидеть и дергаться.

У нее у самой телефон в руках, так что это замечание относится и к ней тоже.

— Максим, имей совесть, — не церемонится Кирилл, властно говорит с сыном, — ужинаешь, а потом хоть обыграйся.

— Ну па-а-ап…

— Без “па”!

— Хорошо! — психует и топает громко в сторону комнаты.

Я вздыхаю. Не люблю, когда они ругаются. Но эгоистично хочу, чтобы дети присутствовали на ужине. Так будет спокойнее.

— Сказала бы, что вы слишком хмурые, — шутит Стася, пытаясь разрядить обстановку, — но не буду. Вы же с похорон. Как ты, мам?

— Я нормально, пойду умоюсь и переоденусь.

— Не задерживайся, — несется мне в спину, этот приказ звучит на фоне звона тарелок. Галина уже накрывает на стол, так что и правда надо поторопиться.

Я провожу в своей комнате не более десяти минут. Умываюсь. Переодеваюсь. Обновляю макияж. Спускаюсь по лестнице, слыша в столовой голоса Стаси и Кирилла. Кажется, наш сын до сих пор не спустился, они там одни.

Не знаю, почему я вдруг останавливаюсь за поворотом, где остаюсь незамеченной.

Я ничуть не хотела подслушивать, просто меня заставляет замереть на месте знакомое имя. И о любовнице мужа говорит не он, имя этой твари произносит моя дочь.

— Пап, когда ты уже расскажешь Лике про Крис? Что вообще мешает развестись? Никого не волнуют разводы политиков.