— Закончили тут. Пойдемте к столу.

Вот что меня всегда бесило в Кирилле, так это высокомерное превосходство во всем. Значит, он решает, когда разговор окончен? Кто дал ему такое право?

— Я сказала, не пойду! — заявляю, да только тут же сникаю, пришибленная жестким оскалом супруга.

— То есть я непонятно объяснил, да? — короткий взгляд мне за спину. — Ты не уяснила, что будет. О сыне подумай.

Сглатываю и прикрываю глаза. Господи. Я не переживу этого всего. Так больно, словно кто-то кромсает меня наживую. И эти холодные, прямо-таки ледяные глаза Кирилла напротив. Взгляд, который вынуждает подчиниться.

По крайней мере сейчас.

Я разворачиваюсь к сыну. В его глазах полное непонимание с толикой страха. Но и безусловная поддержка, которая в эту минуту и позволяет мне выжить — дышать, двигаться, говорить. Если бы не его присутствие рядом, не его защита, я бы, наверное, просто упала на пол, убитая словесно этими двумя предателями.

Мужем и дочерью.

Что ж... Он предлагает поиграть в счастливое семейство? Поиграем!

Кирилл степенно и вальяжно ступает к красиво сервированному столу.

Я чувствую себя как в каком-то дурном сериале. Естественно, мне сейчас не до обедов, не до показательных выступлений совсем.

Мне хочется закрыться в своей комнате, лечь, натянуть одеяло на голову и ничего не чувствовать.

А еще мне хочется вернуться в то время, когда Кирилл был хорошим, любящим, заботливым. Когда он обращался со мной нежно и трепетно, любил, ценил.

Ведь было же такое время? Было!

А что сейчас?

Я не знаю.

Не понимаю, как могла быть настолько слепой.

Смотрю, как он усаживается на свое место, лицо у него в этот момент такое странное, на мгновение выражение меняется, словно ему вся эта ситуация тоже не нравится.

Ну да, конечно, что ему может нравиться? Тут постылая жена. Там горячая любовница, умелая и открытая ко всему. Что она ему дает такого, чего не могла дать я? Я ведь никогда ему ни в чем не отказывала. Я любила его, любила в нем всё…

Может, в этом проблема? Слишком любила.

Кирилл сидит прямо, смотрит на богато сервированный стол.

Домработница и слуги постарались: множество блюд, вино, цветы, нарядные салфетки.

Посередине стола на огромном блюде раскинул огромные клешни красный омар.

Любит мой муж пускать пыль в глаза. Можно подумать, что у нас тут праздник какой. Не хватает только классической музыки на фоне.

Пожалуй, подошел бы похоронный марш Шопена.

Очень.

Усмехаюсь своим мыслям. Кирилл смотрит на меня с опаской, словно угадывает в моем поведении признаки безумия.

Максим плетется за нами молча, он в шоке, и я делаю себе мысленную зарубку обязательно обсудить с ним всё, что случилось.

Попытаться объяснить… необъяснимое…

Что еще сама до конца не поняла и вряд ли когда-то пойму.

Снова охватывает злость на Кирилла за то, что не пощадил нашего ребенка.

Из-за Стаси я уже не переживаю.

Внутри такой холод к ней, что это даже пугает.

А всё потому, что я вижу ее глаза. В них нет былой привязанности, уважения, тепла, в них только расчетливый замысел и злая насмешка.

Моей маленькой девочки больше нет. Есть молодая красивая дрянь, которая охотно помогает отцу и его новой пассии.

— Сделайте лица попроще, — она еще и смеет шутить по-черному, когда, стоя в углу столовой с настроенной камерой на штативе, собирается нас снимать.

Тут же осекается, когда Кирилл кидает на нее хмурый взгляд.

— Ладно, выложим с тегом — семья сплотилась после утраты. Вы как раз все в черном, будет ясно, что с похорон пришли. Мелкий, может, тебе футболку тоже переодеть? А то контрастно смотришься, — замечает она брату, который спустился вниз в белой домашней футболке.

— Хватит, Стася! — Кирилл уже откровенно злится, а я поправляю перед собой салфетку.

Надо же, какой спектакль устроили для СМИ. Интересно, что у них еще для меня припасено?

Стася молча делает пару щелчков, муж крепко сжимает вилку и нож руками, Максим чуть ли съезжает под стол, мне же остается сидеть прямо и позировать.

— Ну как? — интересуюсь безразлично. — Хороший кадр вышел? Всё получилось? Я могу идти?

Муж смотрит на меня сурово, словно хочет приковать к этому столу навечно. Но я встаю.

Хватит. Больше нет сил. И так позволила им издеваться надо мной.

И не только надо мной.

— Сынок, ты хотел поиграть? Иди.

— Анжелика!

— Что? — смотрю за тем, как сын встает.

— Максим, сядь.

— Я уже поел, и мама меня отпустила, — презрительно выдает Макс и уходит, гордо подняв голову.

— Ты… — Вижу, как муж сжимает челюсти. Пусть.

Мне почему-то даже уже и не страшно.

— Ты получил свой контент, что тебе еще от меня надо, а?

— Анжелика…

— Ах да… — Мне тоже хочется доиграть спектакль до конца. — Кажется, тебе

чего-то не хватает, — оглядываю столовую. — Точно. Не хватает новой хозяйки дома и мамочки.

— Ах да… — Мне тоже хочется доиграть спектакль до конца. — Кажется, тебе

чего-то не хватает, — оглядываю столовую. — Точно. Не хватает новой хозяйки дома и мамочки.

Кирилл, осознав, что я сказала, буквально багровеет от ярости. Он смотрит на меня волком, и мне должно быть страшно, но нет. Наступила другая стадия принятия. Отрицание мы успешно прошли, а теперь очередь гнева. Во мне растет ярость, которая наполняет новой силой для борьбы, потому что так просто я сдаваться не намерена. И безропотной куклой тоже не буду.

— Стася, оставь нас одних, — ледяным тоном приказывает Кирилл, а наша взрослая дочь только ведет плечиком.

— Ну папа, меня что, не будет на фотках?

— Я сказал, выйди! — он ударяет ладонью по столу, отчего звенят столовые приборы.

Стася, фырча, вылетает из столовой, и громкий топот ее ног постепенно удаляется.

Кирилл, смотрящий вниз, сжимает и разжимает ладонь, которую, наверное, отбил, и переводит на меня взгляд.

— Я просил тебя вести себя нормально. Непонятно объяснил?

Складываю руки на груди и вызывающе улыбаюсь.

— Да нет, на проблемы со слухом я не жалуюсь. И вроде не дурочка. Только не могу понять, на каких основаниях ты собрался отнимать у меня сына? И вообще — что я должна делать?

— Нет, ты дура. Просто дура, — гневно сжимает челюсти и окидывает меня недовольным взглядом, — не понимаешь, как должна себя вести жена такого человека, как я. Какая у меня власть и какое влияние.

— И правда, Кирилл Александрович, как-то я упустила, что стала вдруг тебе не ровней, что ты позволяешь себе такое поведение и унижаешь меня изменой!

— Упустила, — заявляет, не переубеждая меня, — не улавливаешь расклад. Политика — дело грязное, Лика, и это не женское дело. Совсем другие ставки, слишком высокие, чтобы размениваться на мелочи.

— То есть я стала мелочью?

— Ты только это уловила из того, что я сказал?

— Я только и делаю, — признаю с горечью, — что улавливаю. Ты же толком ничего не говоришь. Ты даже не извинился за то, что нагнул вдову своего наставника сразу после похорон!

— Перед кем? Перед тобой?

— Не перед Лозицким же, — смеюсь, и мой смех напоминает скорбный плач, только я не плачу.

Держусь. Ощущение, что в конце этого интерактивного спектакля, в котором я невольно участвую, меня всё же ждет финал, и он наконец всё объяснит.

Кирилл окидывает меня мрачным взглядом, на лице непроницаемое выражение, и только глаза светятся какой-то болезненной обреченностью, будто он и сам жалеет о том, что мне говорит. Но надо. Почему-то вынужден. Для чего-то надо говорить мне все эти гадкие слова и вести себя как последний мудак с женщиной, которую еще вчера обнимал с любовью.

— Я не буду за это извиняться. Это глупо и только унизит нас обоих. Я сделал то, что сделал. Но это ничего не значит. Развод тебе я не дам. А ты веди себя прилично, не взбрыкивай и просто занимайся своими делами.