Мне кажется, меня ударили. Послали в нокаут, сразу, резко.

Я задыхаюсь от боли.

Мне кажется, у меня галлюцинации, я сошла с ума. Но эти слова сейчас говорит не моя дочь, не моя девочка!

Это просто какой-то лютый ужас.

Весь сегодняшний день — ужас.

Всё сломалось сегодня. Моя жизнь сломалась.

Измена любимого мужа просто выбила почву из-под ног, а слова дочери…

Да, я не рожала ее, но я всегда считала ее своей! Не про крови, по духу!

Я ее воспитывала, я столько сил в нее вложила! Любви!

Я и в мужа вложила много сил и любви.

И вот результат.

Может, стоило вкладывать во что-то другое?

Жизнь сломалась. Но я пока нет.

Нет.

Себя сломать я так просто не дам. Я буду держаться. Я справлюсь.

Открываю дверь, вхожу в комнату, стараясь держаться, держать спину ровно.

Мне плохо, но я не хочу, чтобы они это видели.

В какой-то момент приходит мысль, может, я что-то не расслышала? Может, дочь сказала всё это как-то иначе? С другим смыслом? Может быть, я просто слишком напряжена, подавлена, разбита и меня подводит слух?

А может… может, весь этот день вообще сон?

Я проснусь утром, и всё будет как раньше.

Чуткий, внимательный, любящий Кирилл, нежная, ласковая дочурка, которая всегда любила поболтать со мной, поделиться самым сокровенным.

Они по-прежнему меня любят и уважают, я мама, я жена, я один из важных людей в их жизни. И конечно, обо мне не говорят: “Подумаю, что с тобой делать”...

Смотрю на них и понимаю — не сон. Всё это не сон.

И расслышала я всё правильно.

Потому что то, как они смотрят, не оставляет сомнений.

Я для них сейчас — лишняя, я — слабое звено, я та, которая мешает жить так, как им хочется, помеха для каких-то их новых планов.

Нет, даже не так. Сейчас я для них — никто. Пустое место.

— Добрый вечер.

Смотрю на дочь, которая молчит, поджав губы, вижу, что ее лицо всё-таки покрывается легким румянцем.

Стыдно, доченька, да? Разве я тебя такому учила? Учила говорить гадости о близких людях за их спиной? Или я совсем не близкая? Когда же это случилось?

Ведь еще пару месяцев назад я твои слезки вытирала, когда очередной парень, поняв, что секса от тебя не дождется, свалил в закат вместе с твоей более раскованной и сговорчивой подругой, а?

Было такое? Было…

Я думала, Стаська всё-таки ценит меня и мое отношение…

Да что там, нет, всё не так! Мне даже в голову не приходило, что она должна меня ценить! Я была уверена, что я для нее — мама! А разве маму ценят? Маму просто любят. По умолчанию. Хорошую маму. Потому что она МАМА!

А я ведь и была мамой?

Сейчас мое сердце словно обмотано толстым мотком колючей проволоки. Больно.

И кровоточит.

Просто истекает алыми каплями, утекает куда-то…

— Добрый вечер! — повторяю, потому что эти два предателя молчат.

— Лика… — сквозь зубы говорит Стася.

— Лика? Еще недавно я была мама.

— Анжелика, хватит. Не начинай только, не разгоняйся.

Пожимаю плечами.

Не начинай, не разгоняйся…

Наверное, если бы у меня были силы, я бы начала. И разогналась.

Но сил нет.

Мне дышать больно, так меня уничтожает их предательство.

Обоюдоострое как лезвие бритвы.

— Прошу прощения, но я не смогу с вами сегодня поужинать.

— Лика! — грозно рычит мой муж, а мне уже не страшно. Сейчас мне почему-то настолько всё равно, что даже как-то спокойно.

— Прости, Кирилл, я не хочу портить вам трапезу.

— Анжелика, я сказал, садись за стол!

— Извини, но нет. Боюсь, меня вырвет прямо на твою любимую французскую скатерть.

— Лика!

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но в последний момент он хватает меня за запястье. Его пальцы впиваются в кожу. Больно, наверное, но я не чувствую. Сердечная боль сильнее. Она разъедает меня, как кислота.

— Стася, выйди и закрой дверь. Проконтролируй, чтобы Максим спустился. И проследи, чтобы сюда не вошли.

— Хорошо, папа, только… не жести, пожалуйста.

Не жести? Она говорит вот так обо мне?

Она, которая маленькой приходила ко мне ночью, потому что ей снились кошмары? Обнимала своими ручонками и шептала, что я ее любимая мамочка и только со мной ей не страшно? Которая бежала показывать свои оценки, содранные коленки, рассказывать про первого мальчика, который подарил цветы… Девочка, которая была моей до кончиков пальцев, сейчас говорит “не жести”?

Мне кажется, что я снова и снова умираю внутренне.

Истекаю кровью.

Захлебываюсь болью.

Что может ударить еще сильнее — я не знаю.

Если и сын откажется от меня…

— Я сказал тебе, у нас семейный обед. Мы все сейчас сядем за стол и будем жрать, ты поняла меня? Сядем, как идеальное семейство! И будем показывать, что у нас всё зашибись, поняла? И ты будешь мне улыбаться! Стася сделает фото для соцсетей, чтобы все увидели, что у нас дома гребаная идиллия!

— Ты сошел с ума? — я правда так думаю. Просто не могу понять, кто подменил моего чуткого, идеального мужа.

— Мне нужно сейчас показать, что мы вместе, что у нас всё прекрасно, поняла меня? Мне. Это. Нужно. И ты пойдешь и сделаешь, иначе…

— Что?

— Иначе я тебя определю куда следует. И ты никогда не выйдешь, ясно? Никогда! И никогда не увидишь своего сына.

Дрожу… Чувствую, как слезы само по себе появляются и текут по щекам. Горькие. Злые. Слабые.

— Пусти ее! Немедленно пусти! Не смей делать ей больно!

Как в замедленной съемке смотрю на сына, врывающегося в гостиную и толкающего Кирилла, который от неожиданности выпускает мою руку и падает…

Оторопев, гляжу во все глаза, как мой сын толкает Кирилла. “Мой защитник!” — бегло проносится мысль в голове, но ее тут же затмевает страх. Страх того, что мой мальчик стал свидетелем мерзкой сцены, которую не должен был видеть. Он не должен был узнать о том, что происходит. Но он не только узнал, но сразу принял мою сторону.

— Сынок, — бросаюсь к нему и обнимаю, чувствуя, что его всего колотит, да и меня тоже трясет, всё тело колошматит изнутри и снаружи.

Максим шумно дышит, похожий на маленького бычка, которой ярится на тореадора.

Кирилл недолго остается на полу, и упал он явно только от неожиданности. Молча вырастает глыбой над нами с сыном и смотрит яростным взглядом.

— Вон пошел! — рявкает на Максима, но тот даже бровью не ведет.

Он словно взял и повзрослел, и мне снова становится страшно, теперь уже за испорченную психику ребенка. Я машинально задвигаю сына за свою спину.

— Не впутывай его, — проговариваю четко, глядя в упор на Кирилла.

Его плечи слегка опадают, но лицевой нерв продолжает дергаться, и только это показывает, что он вовсе не такая бездушная машина, которой показал себя на похоронах. И в те моменты, когда перечеркивал прожитые наши семнадцать лет одним взмахом.

— А ты его не защищай. Вообще охамел — отца бить!

— За дело, — бухтит Максим, продолжая агрессивно дышать за моей спиной. — Не смей ее трогать.

— Ты еще будешь мне указывать! — ругается Кирилл. — Не дорос еще!

— Кирилл, перестань! — говорю строго, желая, чтобы вся эта кошмарная сцена прекратилась.

— Что я должен перестать? Он кто такой, чтобы руку на меня поднимать? Вырос — вперед, с песней в кадетский корпус или Суворовское. Там из него человека сделают, а не маменькиного сынка, который за юбку держится!

— Я не маменькин сынок! — сын не остается безответным. — И зачем мне вообще в Суворовское?

— Там хоть делом займешься, а не будешь штаны просиживать у компа! Только и знаешь, что в глаза долбиться со своими игрульками!

— Он не просто играет! Он еще и программы пишет!

— Да на хера это надо? — выплевывает муж с пренебрежением во взгляде. — Ему надо вместо этого семейный бизнес осваивать. Короче, всё.

Он проводит рукой по волосам, выдыхая несколькими шумными толчками.