— Можно я посмотрю? — спросил Моррелл и протянул руку.

Мартин вложил в его руку плод моих трудов, после чего хлебнул еще кофе и проговорил:

— Джош, эта книга, она вообще не про месть. Это история о том, как обычный человек постепенно превращается в чудовище. Смотри. В начале Рубен пишет книжки про крутых парней, но сам ничего не умеет. Кэсс прямо говорит ему, что книжные знания вообще ничего не значат. А потом шаг за шагом, теряя все, что у него было, через голод, после месяцев пыток и убийств других бандитов — что ты, кстати, вообще вырезал — он становится точно тем, кем был Кэсс с самого начала.

— С чего ты взял? — спросил я.

— С того, — ответил он. — Это написано между строк. Я не удивлюсь, если Дэвид писал главного героя вообще с себя, верно?

— Что-то есть, — проговорил Моррелл, не поднимая глаз от текста.

— Вот именно. Он не должен быть героем, как у тебя. И финал не должен быть триумфом. Он смотрит в прицел на семью врага и видит там собственную. Это же прямая параллель. Он понимает, что стал таким же чудовищем, как человек, которого он собирается убить.

— Но он же при этом мстит! — возразил я, чуть повысив голос. — Его родные умерли у него на руках. Какое к черту «стал чудовищем»? Он просто восстанавливает справедливость.

— Это не вестерн! — Мартин тоже начал заводиться. — Это трагедия про то, что насилие порождает насилие, как человек теряет себя в процессе мести. Это аналог «Прощай, оружие», а не «Грязного Гарри». Финальный выстрел, если он и будет — это должна быть не победа, а поражение. Он выигрывает войну, но теряет себя, как человека.

Моррелл, который как раз пролистал концовку, покачал головой:

— Извини, Джон, но это никуда не годится. Я закладывал в книгу то, о чем говорит Мартин. Рубен в начале — интеллигент, кабинетный работник, который стрелял только на стрельбище. В конце он превращается в отражение того самого Кэсса, которого ненавидит. Эта книга поднимает тему цены насилия, а не оправдывает его.

Я посмотрел на него. Двое против одного получается, что ли?

— Вы какой-то бред несете, — проговорил я.

— Джош, твоя версия превратит серьезную драму в тупой боевик про то, как крутой парень мочит плохих парней.

— А по-моему ты просто хочешь снять артхаусную хрень, которую никто смотреть не будет! — рявкнул я, окончательно теряя терпение. — Зрителю катарсис нужен, и нужна развязка, где зло будет наказано. Финал книги этого не дает, и если ты хочешь снять так же, как там…

— Я не хочу снимать так же, как там, — ответил Мартин. — У меня есть своя идея. Но коммандо, который проникает в дом, устраняя охрану, там быть не должно — это бред.

— То, что ты говоришь, не понравится никому. Людям нужен триумф.

— Я не собираюсь портить хороший материал ради дешевого триумфализма, — сказал Мартин.

— Отлично, — я резко поднялся. — Тогда снимай сам, без меня, я выхожу из проекта.

Повисла напряженная тишина. Моррелл смотрел на нас обоих по очереди, Крис только на меня. Мартин допил чашку кофе, посмотрел на меня снизу вверх и проговорил:

— Ну и иди. Найдем себе другого актера на главную роль, проблема что ли.

Я не поверил своим ушам. Права на фильм купили под меня, десять миллионов долларов выделили именно под меня, и он теперь говорит, что просто найдет другого человека.

— Так, подождите оба, — поднял вдруг руку Крис, откладывая в сторону бокал с «ТаБ». — Сядь, Джош.

— Крис, — повернулся я к нему в гневе.

— Сядь, — повторил он, и в его голосе неожиданно прозвучал металл. — Сядь, и мы поговорим.

Я опустился обратно на стул и скрестил руки на груди.

— Так, — продолжил Крис. — Я понимаю, художественные разногласия, все дела. Но давайте посмотрим на это чуть шире, ладно? Как на продукт, который мы продаем. Смотрите. Представьте, что фильм выходит с версией Мартина — двусмысленный финал, где непонятно — герой победил или проиграл себя, как человека. Знаете, что будет?

— Спорить люди будут, и все равно ничего не поймут, — ответил я.

— Вот именно. Критики начнут спорить. Одни напишут, что это история справедливого возмездия, другие — что это трагедия о цене насилия. И зрители в кинотеатрах будут выходить и спорить друг с другом всю дорогу. А вы понимаете, что это значит для кассы?

Он сделал паузу, отхлебнул еще газировки и продолжил.

— Это значит, что люди будут возвращаться в кино во второй раз, чтобы пересмотреть кино и разобраться, что режиссер имел в виду на самом деле. Это значит, что они будут настаивать на своей точке зрения, спорить, может быть, ругаться. Это значит, что фильм будут обсуждать годами, разбирая по косточкам. Твоя версия, если я все правильно понял, Джош, она понятная. Зритель посмотрит, порадуется, что злодей получит свое и забудет об этом. Такие фильмы не становятся культовыми.

— Сам представь — ты же снимался в «Рэмбо» и твоя роль в нем — это антивоенное высказывание, — вступил Мартин. — А представь, что потом снимут продолжение, где Рэмбо будет просто два часа бегать по джунглям и мочить вьетнамцев или, хрен знает, советских солдат — они там вроде были. И все на этом. Ты представляешь, что тогда будет?

Я вздрогнул. Потому что именно так оно и было в той истории, которую я знал. Про «Рэмбо» сняли продолжение, и второй фильм никуда не годился, за него даже Кэмерон получил «Золотую малину», и потом долго оправдывался, что это Сталлоне переписал сценарий. И в общем-то так и было — это был дорогой боевик, качественный, хотя и посыл в нем был. Но он подан настолько невнятно и был таким несостоятельным, что его никто не запомнил.

И это меня отрезвило. Сейчас сыграла гордость, я считал, что все правильно понял, и думал, что так правильно. А ведь, если подумать…

Я ведь сейчас совершу ту же самую ошибку, что и Сталлоне. Неужели я просто тоже зазвездиться успел?

— К тому же с коммерческой точки зрения Крис вроде бы прав, — вступил уже Моррелл. — «Заводной апельсин» именно поэтому до сих пор обсуждают — там тоже нет однозначного морального вывода. Люди любят фильмы, которые заставляют их думать, а не просто развлекают.

— Не надо упоминать имя Кубрика в приличном обществе, — поморщился Мартин. Я знал, что он его не любил и считает бездарностью. Я так не считал, но прекрасно понимал, что он переоценен.

Я откинулся на спинку стула, а Моррелл вернул мне мою рукопись. Еще двадцать минут назад я считал ее безупречной работой, а теперь до меня дошло, что получилось наивно и плоско. В книге, конечно, тоже не все гладко, но Мартин и не будет снимать по книге.

— Черт, — только и оставалось пробормотать мне. — Ладно, я признаю. Кажется, я действительно не до конца понял, что Дэвид хотел сказать этой историей.

Мартин посмотрел на меня, после чего достал портфель, открыл его и вытащил уже свою пачку ровных листов, покрытых печатным текстом. Протянул мне.

— Прочитай, — сказал он. И добавил, помня о моей вспыльчивости: — Пожалуйста.

Я взялся. Пролистал несколько листов в начале, отметив, что пишет Мартин лучше меня — я все-таки не сценарист. Потом посмотрел концовку. И мне оставалось признать, что она получилась лучше моей. Если смотреть с точки зрения, которую только что озвучил Крис.

— Да, похоже, я затупил, — сказал я. — Я возьму себе, прочитаю потом подробнее?

— Бери, это копия, — кивнул Мартин. — Ты не тупой, Джош. Ты просто слишком привык к ролям крутых парней, которые всегда правы. Это сбивает восприятие, я понимаю.

— Может быть, — согласился я, пусть мне и не хотелось этого признавать. Потому что с раннего детства я и мечтал играть именно таких крутых парней. — Твоя версия лучше.

— Хорошо, что ты понял, — Мартин улыбнулся.

— Мне кажется, парни, вам надо поднять мне процент, — сказал Крис.

— С чего бы? — повернулся к нему Мартин.

— Ну вы должны хотя бы выписать мне премию за спасение творческого союза. Кажется, я заслужил, — он шутливо поднял свой бокал, а потом допил остатки.