Вот только я чувствовал, что «Испытание» может расколоть общество. Слишком жестоким и бескомпромиссным был материал. Что-то подсказывало мне, что некоторые будут ненавидеть меня и всю нашу съемочную группу из-за всей той жести, что творится на экране.

В общем, фильм должен был нашуметь. И мне очень сильно хотелось домой, в Лос-Анджелес. А еще больше хотелось съездить в Нью-Йорк и повидаться с Розой. Мы даже толком созвониться не могли, потому что она моталась с группой по стране в новом турне — сегодня они выступали в одном городе, завтра — уже в другом. Нас на целый месяц отрезало друг от друга.

Что же будет, когда она поедет в европейский тур? А наверняка ведь поедет. Сколько же мы тогда не увидимся?

К съемкам первого акта мы приступили уже в марте. После возвращения из Канады почти вся команда слегла. Одни заболели, другие мучались от акклиматизации. Страдал ей и я, и без того обессиленный строгой диетой. Меня постоянно рвало пеной с желчью.

И все же я ощутил облегчение. После нескольких недель в горах местный воздух казался теплым, отсутствие насморка — как подарок, а возможность спать в своей кровати так вообще Божьей благодатью.

Примерно за неделю все наши специалисты и актеры пришли в себя, и мы вернулись в прежний рабочий ритм. Дом, который мы купили для съемок, находился в Бейкерсфилде, небольшом городе в двух часах езды от Лос-Анджелеса. Вместо того, чтобы ездить туда каждый день, тратя на разъезды по четыре часа, Мартин решил просто перебраться в Бейкерсфилд со всей командой на время съемок. Он выкупил под нас половину местной гостиницы.

Почему Бейкерсфилд, а не один из районов Лос-Анджелеса? Все дело было в воздухе. В Лос-Анджелесе постоянно то стоял смог, то воздух наполнялся желтыми оттенками. Это создавало немного удушающую, депрессивную обстановку. Сам город тоже был достаточно грязным, неприятным, если только не заезжать в богатые районы — там, конечно, было очень красиво.

Мартин хотел, чтобы зритель увидел цену, которую Рубен заплатил за свою статью — а для этого нам требовалось показать образ красивой жизни. Бейкерсфилд подходил лучше всего: этот город словно сиял, лучился добрым светом. Многие здания были покрашены в белый цвет, жилые участки — прилежными, а дороги и тротуары — чистыми и новыми. При этом улицы в Бейкерсфилде не были настолько широкими и пустынными, как в Лос-Анджелесе, напротив, городок был компактным и живым.

Мартину казалось, что именно в таком месте можно достичь Американской мечты — той самой, о которой грезили люди пятидесятых.

Дом Борнов находился в зеленой субурбии с множеством деревьев, дающих прохладные тени. Неподалеку местное сообщество разбило сквер с благоустроенной набережной, и в речке плавали утки. Пока я гулял там, мне живо представлялось, как здесь мог бы прогуливаться Рубен со своей семьей — до того, как его жизнь покатилась в ад. Эта мысль породила в моем сердце тревожную тоску, которую я решил запечатать, сохранить и перенести на съемочную площадку.

Мы с Мартином посетили дом Рубена. Режиссеру не понравились некоторые моменты в интерьере после работы декораторов: он почему-то заменил магнитики на холодильнике и занавески на окнах, купив их в магазине какого-то старья. Мартин вообще увлекся фильмом и, по-моему, считал, что эта лента может сделать его великим. И даже не ворчал по поводу того, что ему приходится работать с гильдиями — вообще ни слова не сказал по этому поводу.

Настал первый съемочный день. Фильм начинался достаточно жестоко — со смерти кошки. Ее играла обученная сиамка по кличке Мисти, которую нам привез тренер животных вместе с целым чемоданом реквизита: как оказалось, чтобы животное чувствовало себя на съемочной площадке максимально спокойно, нужны были привычная миска, подстилка, любимые игрушки и все остальное.

И первые кадры как раз были о том, как эта самая сиамка шла к миске, грациозно перебирая лапами, и начинала лакать молоко. А потом ее уложили в нужную позу, и дрессировщик каким-то непонятным образом умудрился заставить ее пролежать так несколько секунд. Этого было достаточно для нужного кадра.

Потом стали снимать первую сцену со мной. Я спускался по лестнице медленно, едва перебирая ногами, был взъерошен, будто со сна. Более того, я не спал всю ночь перед этим, специально, чтобы под глазами набухли настоящие мешки. Это было мое сознательное решение — мешки могли просто нарисовать, но я решил зайти дальше.

Я подошел к холодильнику, открыл дверцу и краем глаза заметил неподвижную кошку, которая лежала у миски. Точнее говоря, там лежала кукла, а саму кошку уже вернули в переноску.

— Стоп-кадр, — скомандовал оператор.

Я замер, стараясь держать выражение лица. Камера подъехала ко мне, и мое лицо отсняли крупным планом. А потом в дело вступила Салли.

— Папа, а Саманта заболела? — спросила она.

И реплика оказалась такой естественной, что я даже поразился тому, что семилетняя девочка умеет так играть. В ее голосе звучало искреннее детское любопытство пополам с тревогой. За месяц в Канаде она хорошо сжилась со своим персонажем, и это меня радовало — ведь в этой части фильма от Салли требовалась куда более искусная игра, нежели на холодном севере, где у нее и реплик-то толком не было.

Мы пообщались до начала съемок под присмотром ее настоящего отца — все-таки я должен был играть ее папу, и нам следовало узнать друг друга получше. При этом у меня перед глазами стояли другие актеры-дети, и те, в кого они потом превратились. Многие, повзрослев, так и не добились успеха. Маколей Калкин и Эдвард Ферлонг в конечном итоге превратились в дряхлые развалины из-за образа жизни, хотя Калкин в итоге попытался реабилитироваться — но я не знал, чем это закончилось. Дэниэл Рэдклифф пил в огромных количествах уже на съемках, Эмма Уотсон и Руперт Гринт так и оказались никому не нужны вне своих детских ролей.

Конечно, были и обратные примеры. Натали Портман, Джоди Фостер, Кристиан Бейл, Райан Гослинг и Кирстен Данст — эта так и вовсе сниматься начала, когда ей было всего три года.

В общем, беспокоился я за будущее маленькой Салли, как ни крути. Многое зависело от ее родителей и собственного характера, который еще непонятно, каким будет.

Я подошел, взял на руки куклу кошки, рассмотрел внимательно, приложив ухо к груди, чтобы проверить, дышит ли она.

— Папа? — спросила Салли.

— Нет, солнышко, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал успокаивающе. — Она просто очень старенькая.

Потом я посмотрел на миску с молоком — и резко повернулся к Мэг, которая уже сидела за столом с куклой младенца и подносила бутылочку к ее рту.

Вот это была еще одна серьезная производственная проблема — по закону младенцев снимать можно было считанные минуты подряд, и, естественно, ребенка нельзя было подвергать ни малейшему риску. Поэтому мы решили использовать просто куклу-аниматроник, которую нам помог сделать Феррари за небольшие деньги и место в титрах.

Конечно, смерть ребенка мы не могли снимать крупным планом — нас просто уничтожила бы рейтинговая комиссия, поставив рейтинг «Х», да и все на этом. Мартин поначалу хотел такой кадр, но я сразу сказал, что в этом нет никакого смысла — ни коммерческого, ни сюжетного, ни художественного, ни здравого. Он спорить не стал.

— Нет! — закричал я и дернулся вперед, прямо с кошкой в руках. — Убери от него это!

Мег испуганно одернулась, вытащила бутылочку и ошарашено посмотрела на меня. Потом взглянула на куклу в своих руках, и на ее глазах отразился ужас. Она стала трясти «ребенка» и прижимать его к себе, повторяя имя малыша. Он не подавал признаков жизни. Мег посмотрела на меня, камера подвинулась к ней, засняв крупный план ее лица, по которому потекли совершенно искренние слезы.

— И… снято, — проговорил Мартин.

Здесь собирались смонтировать просто затемнение экрана — для пущей драматичности.

— Отлично, — сказал режиссер. — Мег, ты просто умница, реалистично получилось, даже жутко. Джош, с тобой нужно кое-что переснять, еще раз план лица. Но быстро справимся, давай.