Далее мы прервались на обед. Кормили съемочную группу прямо тут, на лужайке у дома. Расставили несколько столов, повар привез горячую еду с разными блюдами на выбор, термосы с кофе и чаем и тому подобное.

Отдохнув, перешли к сцене с приездом полиции и детектива Вебстера, которого мой герой вызывал по телефону. Джеймс Толкан, который его играл, оказался неожиданно приятным в общении вне камеры — ни капли не был похож на Стрикленда, которого сыграет в «Назад в будущее». Тихий, вежливый, он охотно делился байками про свою театральную карьеру на перерывах.

Но как только звучала команда «мотор», он мгновенно менялся, превращаясь в озлобленного копа. Ему подобрали костюм специально немного не по мерке, будто с чужих плечей, чтобы показать скупость и нищету. Эта деталь окончательно превратила его в того самого подозрительного полицейского, каким мы его и задумывали.

— Мы проверим тело на предмет побоев, мистер Борн, — произнес он скрипучим голосом — точно таким же, каким говорил в «Назад в будущее», когда отчитывал Марти Макфлая. — Иногда такое случается в семьях, где родители… переутомлены заботой о детях.

— Подождите… — сказал я, посмотрел ему прямо в глаза и спросил: — Вы намекаете на то, что я убил собственного сына?

В голос нужно было добавить ярости, но при этом не слишком явно — мой герой пока не прошел свою арку и был рядовым человеком, корреспондентом газеты. Мартину первая моя реплика не понравилась, и он заставил нас переснять сцену.

— Я ни на что не намекаю, — ответил Толкан совершенно невозмутимо, так, что даже полному дураку было понятно, что это и есть намек. — Просто следую протоколу.

Диалог продолжился. Мартин снимал эту сцену длинными дублями, почти без монтажных склеек. Он объяснил мне, что хочет сохранить естественное напряжение живого разговора. После пятого дубля он, наконец, остался доволен.

Потом сняли сцену, как я поднимаюсь в свой кабинет — а он оказался роскошным, я бы не отказался от такого в своем доме, — открываю запечатанную бутылку виски, наливаю немного (на самом деле это был, естественно, холодный чай, чуть подкрашенный) и делаю глоток. Потом крупный план моих широко раскрытых глаз.

На этом первый съемочный день закончился.

Вечером я и сам выпил немного виски, чтобы под легким опьянением подумать об участи своего персонажа. Одновременно с этим я читал сценарий следующих событий. Сложно сказать, помогло ли мне это, зато спал я крепко.

На следующий день мы вернулись в этот кабинет и сняли крупным планом, как я вздрагиваю от звонка телефона, беру трубку. Здесь я хотел вставить вспышку ярости, но Мартин меня отговорил — он постоянно твердил о том, что герой не должен быть излишне крутым.

— Кто это? — спросил я. А затем не выдержал и поддался зову сердца, которое требовало забить на требования Мартина. Я вскочил с места, отчего стул подо мной грохнулся на пол, и снова крикнул в трубку: — Кто это⁈ Ну⁈

Я убрал трубку от уха и посмотрел на нее, задыхаясь от бессильного гнева. Затем крепким ударом вернул трубку на место, так, что аж ручки с карандашами на столе подпрыгнули. Схватился за голову, выдохнул, собрался с мыслями. Снова снял трубку и быстрыми, судорожными движениями стал набирать номер полиции.

— Снято, — сказал Мартин. — Ладно, Джош, признаю, это интересное решение. Так мы. наверное, и сделаем. Но теперь давай снимем более спокойную версию, как я хотел, сравним.

Ярость из меня уже вышла, так что я кивнул и сделал, что хотел Мартин. Думаю, все на площадке осознали — моя версия вышла лучше.

В этот момент я окончательно понял, что точно знаю, кто такой Рубен Борн.

Рубен Борн — это я.

Дальше снимали сцену нападения на героиню Салли в школе неподалеку. Администрация согласилась на съемки в субботу, когда учеников внутри нет, потребовав за день четыре сотни долларов и целую кипу согласований, которыми вновь занялся Кристофер.

Отец девочки на съемках этого эпизода ни на шаг не отходил от режиссера, так близко встал, что при желании мог массаж плеч ему сделать.

Салли же заменили дублершей в эпизодах непосредственного контакта — девочка постарше, с похожей фигурой, бросала в фальшивого полицейского, который пытался ее похитить, школьную сумку и пыталась убежать, но он ее хватал. Саму Салли сняли только в крупных планах, ну и потом, когда ее уже отбивала учительница.

Сцена получилась убедительной — крик, эхом разлетающийся по коридору, перепуганное детское лицо, а потом появление учительницы. Мартин снял ее со всего трех дублей.

Дальше была сцена, где мы с Мег приходим в кабинет директора и узнаем о попытке похищения — причем Мег сыграла негодование просто идеально. Немолодой мужчина, игравший директора, тоже сыграл неплохо — было видно, что он просто хочет прикрыть свою жопу. В конечном итоге новый характер моего героя впервые прорывался — я высказывал ему все, что о нем думаю. И опять Мартин остался недоволен моей игрой — он говорил, что я играю вовсе не так, как задумано в сценарии. Я смягчил гнев, подобрал слова посложнее и исключил из речи мат, но целиком от выбранного пути не отказался. Это решение оказалось компромиссным.

На следующий день мы работали без актеров, из всей труппы был только я. Мы поехали в настоящую новостную студию — снимать выпуск по статье, которую написал мой герой. Интервью в студии брал Клифф Джонсон, ведущий с «Пятого канала». Мартин написал сюжет для этой сцены, но из-за того, что телевизор он не смотрел, получилось не очень убедительно. Клифф внес быстрые правки, и мы сняли выпуск. Получилось, конечно, максимально аутентично. Эта сцена должна пойти в пролог фильма. На проезд до Лос-Анджелеса и обратно в Бейкерсфилд мы потеряли половину дня, поэтому других съемок в этот день не было.

Пару дней потратили на съемки различных бытовых ситуаций в доме Борнов. Мартин сто раз пожалел, что мы не построили отдельный интерьер в павильоне — тогда камера смогла бы легко проезжать, свет можно было бы легче контролировать, людей из съемочной группы поместилось бы больше. А так постоянно приходилось изголяться, чтобы все специалисты поместились. Тесно здесь было и жарко, постоянно мне мешала удочка звукооператора, и камеры, как мне казалось, стояли слишком близко. Снимали в узкие временные окна и часто прерывались, так как освещение в сцене во многом зависело от положения солнца. В павильоне вышло бы, конечно, сильно дороже, но и быстрее. С другой стороны, картинка получалась очень натуральной — и не факт, что на павильоне она вышла бы такой же.

После завершения бытовых сцен, мы приступили к экшн-фрагментам. В один из вечеров боевики, отравившие малыша Рубена, подожгли его гараж. Гараж стоял отдельно от дома, прямо как на моем участке в Игл-Роке. Тут уже понадобилась пиротехническая бригада — несколько человек, которые отвечали за контролируемое горение с огнетушителями наготове. Для этого эпизода приехали настоящие пожарные, а улицу перегородила полиция.

Гараж взаправду никто не поджигал — огонь запускали через специальные форсунки, спрятанные внутри конструкции.

Мы с Мег и Салли отыграли сцену прибытия домой, панический разговор с пожарными, а потом с Вебстером, приехавшим уже к моменту ликвидации пожара. При этом Мег вцепилась в мою руку с такой силой, что после дубля у меня на запястье остались отчетливые следы ее ногтей.

— Прости, — смущенно сказала она. — Увлеклась.

— Это хорошо. Значит, получилось убедительно, — заверил я ее, вытирая кровь. — Это ерунда, так, несколько царапин. То ли дело кровищи было на съемках «Отпора».

На следующий вечер пошел натуральный боевик, первый в сюжете этой ленты. Семью охраняла полиция, но это была иллюзия безопасности. На дом нападают боевики Кэсса.

Для этого фрагмента фасад полностью подготовили под уничтожение. Ослабили часть перегородок и оконных рам, просверлили отверстия, в которых находились миниатюрные пиротехнические капсулы, имитирующие попадания пуль.