Мы с Салли переоделись в те же вещи, что были на нас в тех сценах — стирать их не стали, чтобы запах застоявшегося пота напомнил нам об ощущениях и помог вжиться в ситуацию. Снегоход стоял на толстом слое искусственного снега. Сугроб создали из густых гипсовых смесей, а верхний слой — из мелко натертой бумаги с солью. Специальная машина обильно посыпала нас снежными хлопьями, а вентиляторы разносили их по площадке, создавая иллюзию метели.

Я встал со снегохода, спрыгнул в сугроб и слегка провалился в него. Этот снег от настоящего отличался вязкостью, поэтому я с трудом перебирал ногами. А еще этот снег не скрипел — эту проблему будет решать монтажер.

Я закинул сумку на плечо, взял Салли на руки и перетащил ее ко входу в шахту. Идти стало проще, когда подошвы коснулись шпал. Узкоколейная железная дорога тут была вполне себе настоящей.

Дальше группа взяла паузу, чтобы «приоткрыть» стену шахты и завести внутрь камеры.

Я поставил Салли на ноги, мы немного отошли от входа в выработку. Я скатился по стене и присел. Рядом на корточках пригнулась Салли.

Снег продолжал валить снаружи.

Ситуация была плачевной. Топлива запасного не было, еда и припасы остались в Марреро. Борн понял, что загнал себя и свою дочь в ловушку, из которой нет выхода. Я постарался изобразить свои мысли тяжелым взглядом, смотрящим в пустоту. Шахту построили не слишком глубокую, но тени хорошо скрыли этот факт. Шахта казалась бесконечно глубокой даже без напряжения фантазии.

— Папа…

Я сперва ничего не ответил. Потом повернулся и спросил:

— Да?

— Маму убили? — на ее красных глазах уже скопились слезы. К этому моменту она, похоже, готовилась всю ночь.

— Да.

— Точно? Может, она жива и ее взяли в плен? Может, нам вернуться?

— Нет, — я покачал головой. — Я видел.

Салли почти сразу горько заплакала и закрыла лицо варежками. Плакала она громко и долго, размазывая слезы. Мне потом Мартин сказал, что техникам пришлось схватить Тодда за руки, чтобы он не вбежал в шахту и не испортил нам идеальный дубль. Он поверил, что его дочери сделали больно.

Но нет, Салли играла. На все деньги.

Как я узнал позже, она вспомнила все грустные моменты, которые были в ее жизни — смерть бабушки и смерть любимого котенка.

Я аккуратно прижал к себе всхлипывающую девочку, положил подбородок ей на макушку — и сам беззвучно заплакал, не закрывая глаз. В сценарии этого не было, но я понял, что так надо.

Камера подъехала ко мне, снимая мою физиономию.

Слезы потекли по синякам под глазами. Я посмотрел в линзу и слегка нахмурился, постаравшись изобразить назревающий надлом в характере. Я хотел показать, как наружу начала просачиваться хладнокровность убийцы, замыслившего страшную месть. Но этот портрет быстро сошел с моего лица, потому что для него нужное время еще не наступило.

— Снято, — сказал Мартин. — Спасибо, Салли. Джош, ты опять решил переиграть сцену на свой лад.

Я еще не успел отойти от образа и грузно кивнул. Я знал, что свою часть выполнил правильно, и пусть думает, что хочет.

— Ну… неплохо вышло, на самом деле. Переснимать, пожалуй, не будем. Я не знаю, как сделать этот дубль еще лучше. Еще раз спасибо.

Следующий час снимали остальные сцены в шахте. Я развел огонь, приготовил последние остатки еды, мы поговорили и поели, пока не исчерпали все реплики. Какое-то время мы сидели у стены, снимали только наши лица, по которым бегали отсветы жалкого костерка — пока он совсем не погас.

Снаружи по сценарию снова пролетел вертолет. Ветер от вентиляторов сменил направление, в шахту надуло немного искусственного снега.

До конца рабочего дня оставалась еще целая куча времени, но мы с Салли смертельно вымотались — особенно страдала девочка, которая не спала перед съемками. В итоге мы прервались, решив, что следующие эпизоды будем снимать уже завтра.

Перешли к съемкам в пещере. Точнее, пещеры пока что не было, нам только предстояло ее создать. Этот эпизод хронологически шел после шахты — и сразу после того, как Борн врезался в лося.

Эта площадка занимала почти половину павильона. Небольшая поляна, окруженная деревьями точь в точь, как было на месте столкновения на натуре в Британской Колумбии.

Разбитый снегоход привезли из Канады, над ним дополнительно поработали: переднюю часть разбили молотками, покорежив еще сильнее. Рядом положили муляж лося — не тот, который мы снимали, а гораздо более детальный, потому что тут планировались близкие кадры.

Для фильма сделали сразу несколько вариантов туши, которые будут появляться в кадре по ходу развития эпизода. Один муляж выглядел почти целым лосем, на втором шкура была распорота и отсутствовала часть мяса, на третьем мяса было еще меньше, а на четвертом уже кости было видно. Все это воняло резиной, клеем, но смотрелось мерзко и достаточно натурально.

Салли уложили в искусственный снег рядом со мной. Ее загримировали, руку зафиксировали так, будто она сломана, ногу тоже. Ничего особо страшного мы показывать не хотели — Мартин не хотел смаковать детских травм. Гораздо важнее было мое лицо, когда Борн понимал, что помочь дочери никак уже не мог.

Я прохромал к ней, поднявшись из снега, после чего присел и принялся ощупывать

— Больно, — тихо сказала Салли.

— Терпи, солнышко, — ответил я и огляделся по сторонам.

Потом поднялся, огляделся и вырвал ветку дерева, торчащую из-под сугроба. Когда ветка отломилась, сверху на меня сбросили тяжелую снежную шапку с кроны дерева.

Потом я сорвал еще одну ветку. Вернулся, расстегнул куртку и снял с себя ремень, принялся привязывать импровизированную шину — перед этим я даже сходил на курсы первой помощи, чтобы понять, как это вообще делается.

Само собой, у меня ничего не получилось. Я попробовал еще раз, потом еще. Но так и было задумано: знания из книг, которые были у моего героя, не работали в реальной жизни без практики.

— Папа… — прошептала она. Губы у нее в действительности были синие, в помещении было холодно.

— Все будет хорошо, доченька, — прошептал я, и изо рта вырвались облачка пара. — Все будет хорошо.

Снег усилился. Я взял крепкую пластиковую пластину, слетевшую с корпуса сломанного снегохода, подполз в сторону белоснежного холма и воткнул обломок в сугроб. Начал копаться в снегу, рыть пещеру руками в толстых рукавицах. Изобразил, что руки воткнулись во что-то твердое. Взял пластину и продолжил рыть, все глубже и глубже.

Площадку с густой «снежной» смесью насыпали очень высокую, метра четыре, наверное, что позволяло мне постепенно углубляться вниз. От методичной работы рук выступил пот, спина моментально взмокла, пуховик прилип к телу.

На этом мы временно остановились, чтобы наши декораторы откопали заранее созданную ими пещерку. По задумке Моррелла, она находилась исключительно в крепкой снежной массе — землю при таком морозе мой герой ни за что бы не вскрыл, она в это время года промерзает намертво.

Так что это была не землянка, а скорее иглу, прямо как у эскимосов.

Сняли, как я заношу в глубокую нору девочку, кладу ее на подстилку из еловых веток. Места тут было очень мало, помещался я только сидя и чуть согнувшись. Развел огонь спичками на металлической пластине — это был кусок широкой лыжи от снегохода. Пошел дым, собравшись под куполом.

Одну стену декораторы сделали съемной, чтобы можно было камеру заводить внутрь, потолок тоже частично разбирался. Стены покрыли белой массой, которая выглядела достаточно убедительно, не казалась просто ватой.

В этот момент я подумал, что если бы мы снимали эпизод так же, как снимали «Отпор», то мне пришлось бы реально рыть снежную пещеру, а потом жить в ней. Но, к счастью, этот этап мы уже переросли и теперь могли работать в нормальной студии.

Я сидел над костром и грел на нем открытую банку еды. Салли лежала на сваленном в углу лапнике, укрытия курткой. Пахло едой — огонь был настоящим, и еда тоже. По сюжету это была последняя наша консерва.