— Папа… — прошептала Салли.

Я глянул на нее, подполз поближе и провел ладонью ей по щеке.

— Что, солнышко?

— Мы умрем?

Я попытался улыбнуться, но улыбка получилась вымученной.

— Нет.

— Точно?

— Точно. Мы выберемся.

— Хорошо, папочка…

Я выполз из узкого проема наружу, подошел к лосю, оставив за собой глубокие следы. Снял перчатки и посиневшими руками начал разделывать животное, терзая промерзшую тушу. Муляж подготовили так, чтобы я мог реально его резать и вытаскивать искусственные внутренности. Крупных планов кишок делать не стали, режиссеру хватало моих рук, ножа и сурового лица.

В какой-то момент я порезался — это сняли крупным планом. Кровь была искусственной — использовали хлорид калия и роданид аммония, которые при смешивании превращались в красную жижу.

Снежную пещеру снимали почти две недели. В сюжете фильма этот момент должен занять, кстати, примерно столько же времени.

Нам приходилось постоянно преображать декорацию. Сначала она была аккуратной, потом стены становились грязнее, вокруг кострища появлялась копоть, потолок чернел, на полу накапливались щепки, кости лося и прочий мусор. Меня гримировали по два часа каждый день, добавляли грязь, язвы на лицо. Бороду и волосы я не стриг, они сами собой подрастали, но гримеры дополнительно наращивали их.

Я периодически поднимался и терзал тушу, возвращался, жарил лося на костре, ел сам, кормил героиню Салли, топил воду в металлической кружке, добавлял туда соль, поил, все дела. Это занимало много времени, но на монтаже вся эта череда сцен будет идти намного быстрее.

Потом снимали сцену с волками, которые пришли за лосем. Я выходил и подмечал на оставшейся туше следы волчьих зубов. Дальше должны были включить волчий вой, после чего я поднимался с колен и доставал револьвер.

Вот тут мне разрешили уже вернуться в амплуа героя боевика. На площадку привезли дрессированных животных, достаточно похожих на волков, но это все-таки были собаки. В одном кадре меня с ними не ставили — я стрелял в сторону куда-то, животные бежали, и потом это планировали соединить на монтаже. Создали сцену, в которой на меня бросился волк, выбежав из пурги, и я его метко пристрелил — и хищник упал в снег, брызнув кровью. Дрессировщик смог заставить собаку выполнить этот трюк, пес и правда упал замертво по сигналу. А когда хозяин вновь позвал его, он встал, счастливо виляя хвостом.

Пришло время перейти к самой тяжелой сцене — смерти дочери Рубена.

Тодд в тот день нервничал еще сильнее обычного, цеплялся ко всем, докапывался до Мартина с вопросом, сколько дублей ему понадобится. Мартин ответил, что дублей будет ровно столько, сколько нужно, после чего они поругались, но до драки не дошло.

Салли легла на лапник. Она кашляла — сперва спокойно, потом сильнее. Я подскочил к ней, приподнял, чтобы ей было легче дышать. Снимали крупные планы ее лица — с ней перед этим пришлось провести целую лекцию, для того, чтобы она сыграла умирающую девочку.

— Сара… — прошептал я. — Сара… Посмотри на меня.

Она подняла взгляд, посмотрела, но ничего не ответила. Я продолжал держать ее.

— Сара?

Никакой реакции. Я прижал пальцы к шее, потом наклонился послушать дыхание. Снова потряс.

— Сара.

И снова тишина. Я какое-то время сидел и смотрел на нее. Затем прошептал:

— Сара… — и тут же закричал. — Сара! Сара, дочка! Нет! Нет! Не оставляй меня! Не надо!

И дальше мы снимали какое-то время, как я просто сидел и смотрел на нее, ждал, пока она вдохнет хоть немного воздуха. Я смотрел на Салли, которая лежала у меня на руках с закрытыми глазами.

Мне показалось, что я сыграл отлично. В тот момент я был уверен, что показал всем, какой я прекрасный актер — ведь в прошлые разы получалось отлично, и Мартин каждый раз был вынужден согласиться, что я играю правильно.

Но на сей раз режиссер сказал, что это никуда не годится, и что мы будем переснимать.

За первым дублем пошел второй, потом третий, потом четвертый, потом пятый. И я понял, насколько это тяжелая сцена. Я устал. Я натурально плакал между дублями, а Салли уже ничего не понимала — тоже переутомилась. Но Мартин продолжал требовать у меня играть эту сцену еще раз и еще, вот только получалось теперь фальшиво — я начинал переигрывать, пытаясь добиться, чтобы от меня уже отстали.

Когда до конца рабочего времени, отведенного для Салли, осталось пятнадцать минут, Мартин отозвал меня к себе и сказал:

— Я понимаю, что ты хороший актер, Джош, — он говорил мягко, явно не хотел меня разозлить. Чувствовал, что я на взводе. — Но мне нужно не это. Мне нужно, чтобы ты просто попал вот в паузу.

— Да зачем оно тебе? — спросил я. — Мы сняли в первый раз, и получилось отлично. А сейчас получается херота тупая.

— Просто попробуй, ладно? Как в первый раз, но с паузой.

И я попробовал, пересилив свою гордость.

После того, как мы сняли эту сцену еще один раз, Мартин проговорил:

— Вот теперь снято.

На этом съемочный день закончился, и я совершенно обессиленный отправился домой, даже не смывая грима, где напился в хлам на голодный желудок, а потом меня стошнило с такой силой, что аж руки затряслись. Я посмотрел на себя в зеркало, сняв футболку, и увидел результат сложной диеты. Мое тело высушилось — мышцы сохранились, хоть и стали заметно меньше. Ребра выпирали из-под кожи, живот болезненно впал, обрисовав едва заметные кубики пресса.

Ночью снова снились кошмары.

Дальше присутствие Салли на съемках не требовалось, снимали похороны внутри пещеры. Использовали манекен, завернутый в одеяло. Я вырезал нишу в стене, уложил туда тело и закрыл снегом.

Мне добавили трещины на губы, спутали волосы. Куртку мою сильно изменили, сделали ее намного более изношенной, грязной, впитавшей в себя дым и зловоние. Игрой света и тени подчеркивали, как я похудел за время съемок — на щеках появились впадины, очерчивающие скулы.

Потом появлялся пес — тот самый, что был у старика в Марреро. Это была другая собака, не та, что мы снимали в Канаде, но очень похожая. Работать приходилось с дрессировщиком, который стоял вне кадра и подавал команды.

Я сидел в своем крошечном иглу, прислонившись к стене. Животное рычало на меня, подходило все ближе, а я в ответ прицелился в пса из револьвера. Мы несколько секунд смотрели друг на друга, а потом дрессировщик подал звуковой сигнал, и пес убежал.

За те недели, что я ходил туда-сюда за мясом лося, следы образовали утоптанную тропу посреди высокого сугроба. Я снова подошел к туше, мясо на которой уже практически закончилось — принесли последнюю версию муляжа, которая по сути представляла собой одни кости. Я притащил последние куски в пещеру, пожарил их над костром.

Пришел пес. Я вновь направил на него оружие, но он не уходил. Я посмотрел на него и проговорил:

— Это мое.

Пес продолжал сидеть. Я вздохнул, отрезал кусок мяса и бросил ему. Это была настоящая говядина, поэтому он ее с аппетитом сожрал и опять убежал.

Последней павильонной сценой было то, как я сам уже умирал от голода, лежал не в силах подняться с еловой подстилки.

И снова появился пес, он принес мне кролика, положил его рядом, а потом лизнул в лицо, заставив поморщиться.

Я кое-как поднялся, посмотрел на кролика, потом на пса и проговорил:

— Что, понравился вкус жареного мяса, приятель?

Пес залаял в ответ.

Я медленными движениями уставших рук разжег костер из остаток дров, разделал кролика — это была настоящая фермерская тушка, после чего занес ее над огнем. Конечно же, ни разу за все подобные сцены я не жарил мясо полностью, на это понадобилось бы слишком много времени, да и было это не совсем безопасно — вдруг не прожарю нормально? Так что я просто обменивался с реквизитором на по-настоящему готовые куски.

Собака начинала лаять, и я отдал ей кусочек.

Вот, собственно, и все. На этом зимняя часть фильма заканчивалась.