— Не угадал, приятель. Больше ничего не скажу: я храню это в секрете.

— Понял, сэр, не вопрос.

Он подвез меня от аэропорта до клуба Дариуша. Я расплатился — таксист поначалу не хотел брать у меня деньги, но я настоял и добавил еще две сотни сверху:

— Это моему юному фанату. Купи ему что-нибудь на Рождество, дружище.

— Я этого не забуду, сэр! — глаза водителя засияли, он зачем-то салютнул мне, приложил ладонь к виску. — Хорошего вам Рождества!

На входе, как и три года назад, стоял вышибала, но вместо прикида аля «Полиция Майами» на нем была теплая кожаная куртка с меховым воротом и синяя шапка. Мне пришлось поднапрячься, чтобы вспомнить его имя, хоть мы и проработали рука об руку несколько месяцев.

Когда он заметил меня, его суровое черное лицо разгладилось.

— Джош! Вот это да, это что, правда ты?

Я услышал его голос, и имя само соскочило с языка.

— Здорова, Пьер.

Я поднялся по слегка обледеневшим ступенькам, и мы пожали друг другу руки. Затем он вдруг подтащил меня к себе и обнял, сильно хлопнув по спине. Я ответил тем же.

— Вот дьявол, я скучал по тебе, — сказал он. — Лучше напарника у меня так и не было. Карим меняет вышибал раз в две недели, никто не задерживается. — Пьер помолчал пару секунд, но я ничего не ответил, кивнул только. Тогда он продолжил: — Тебе повезло, я с нового года увольняюсь. Мы могли так и не пересечься.

— Увольняешься? — удивился я. — А чего так?

— Пошел четвертый десяток уже, а я всё шпану шугаю. Как-то это не солидно, как думаешь? Ты вот ушел — и смотри, кем ты стал. Все только про тебя говорят. Вот и мне пора пойти за своей мечтой… Да и век вышибалы короток. Каждый удар по голове отнимает у нас несколько минут жизни, ты в курсе?

— Слышал об этом. Похоже, до ста лет мы не доживем.

— А мне столько и не надо. Но я хочу дожить хотя бы до следующего века. Интересно, какими будут двухтысячные?.. Ну да ладно, не хочешь выпить после смены? Я угощаю.

— Извини, приятель, я пришел послушать Розу, а потом поедем к ней.

Мы пообщались еще немного. Я от него узнал, как шли дела в клубе в последнее время, а он от меня — как мы снимали кино в канадских лесах прошлой зимой. Попрощавшись, сошлись на том, что нам обязательно надо выпить в ближайшие дни.

Я вошел в клуб. В уме пронеслись воспоминания со времен «Отпора». Здесь я лил свою кровь, ломал людям носы и здесь же спас Розу от смерти. Я вечно искал драки и пускал в ход кулаки. Такой образ жизни чуть не превратил меня в убийцу, но я вовремя соскочил.

Клуб был тем же, а я — уже совсем другим. Ностальгия быстро исчезла, сменившись легкой тревогой: на миг я подумал, что мог потратить свой второй шанс на работу вышибалой. Если бы я не рискнул, поставив все на «Отпор», то до сих пор бы выбивал людям зубы за деньги. От одной этой мысли мне стало не по себе.

Я жил ради кино. Я умер и перевоплотился в этом теле, в это время — ради кино. Я не мог представить свою жизнь без съемок. Может быть, поэтому я и вернулся в прошлое: в загробном мире нет Голливуда, души умерших не смотрят и не создают кино, а значит, делать мне там нечего, и потому Бог отправил меня сюда. Поначалу это казалось наказанием, но теперь — наградой.

Я поднялся на второй этаж, встал у перил и посмотрел на сцену. Выступала очередная неизвестная мне группа. Стили и жанры, доминирующие на рынке, к этому моменту сильно переменились: нью-вейв правил бал, на радио постоянно крутили подражателей «Слипстрима». Роза навсегда изменила музыкальную моду.

Когда-то мне нравилась их музыка, но теперь я предпочитал нечто поспокойней, более классическое звучание. Дома я начал собирать коллекцию кантри и рокабилли. Поэтому выступление Розы не произвело на меня прежнего эффекта. Да и сами они звучали теперь совсем иначе: от прежнего льда и готики не осталось и следа, их музыка стала мелодичней, горячей и быстрей.

Неизменным остался лишь голос Розы, все такой же гипнотически прекрасный. Но пела она теперь совсем о другом: прежний поэтизм исчез, тексты стали тривиальней. На мой вкус, конечно. Люди на танцполе все так же наслаждались «Слипстримом», как и в прежние времена.

В конце концов, я тоже больше не играл в арт-хаусе, вроде «Турне» и «Отпора». Большие бюджеты принесли ответственность — мы были обязаны их отрабатывать, приносить деньги, чтобы не оказаться на краю индустрии. А для этого нужно пойти на некоторые творческие уступки. Говорить на популярном языке.

Пока я думал об этом, Роза пела песню о цене славы. Смотрел на нее, любуясь блеском длинных черных волос. Я вслушался в текст:

'Ты звезда кино, ты взрываешь лед,

Ты — сияние эпохи,

Ты зажигаешь в людях свет'.

Она вдруг подняла голову, словно почувствовала мой взгляд, и случайно заметила меня. Роза улыбнулась — легко, ненавязчиво и тепло, в ее глазах я прочел радость. Я тоже был рад ее видеть, и мое лицо отразило внезапно нахлынувшее счастье.

— Привет, принцесса, — сказал ей я, надеясь, что она поймет слова по движению моих губ.

И она поняла, судя по улыбке, которая стала еще шире. На ее щеках с темным макияжем появились ямочки. Несмотря на это, Роза продолжила петь с той же печалью, что и раньше. Она смотрела мне в глаза, напевая строчки, и теперь мне казалось, что она говорит со мной:

'Ты освещаешь мою пустоту.

В тишине я тяну руки к тебе.

В космосе никто не услышит,

Как я тебя люблю'.

— И я тебя люблю, — ответил я, и никто этого не услышал, ни она, ни я сам, настолько тут было шумно.

Весь оставшийся вечер мы провели вместе. Музыканты из «Слипстрима» отправились в какой-то клуб играть саундтреки из «Отпора» и «Турне» (на это, оказывается, был хороший спрос), а мы с Розой поехали в дайнер неподалеку от отеля «Картер», где я жил с Крисом.

— Я часто бывал там, очень любил местные бургеры и хот-доги, — объяснял я Розе на заднем диване такси. — А тебе мы можем заказать что-нибудь греческое, там и легкой еды много.

— Это так бесчеловечно, что бедные официантки и повара работают в рождественский вечер, а не отдыхают в кругу семьи, — вздохнула Роза.

— Так ты сама работала только что, пела и все такое. У тебя грязь, — я снял комочек затвердевшей туши, опавшей с ресниц ей на щеку.

— Платят хорошо… Да и к тому же, это часть праздника. Я подарила людям немного радости.

— Для меня будет радостью поесть на ночь глядя рождественский хот-дог. Те официантки и повара, про которых ты говоришь, тоже создают дух праздника.

— Эх, может ты и прав. Но мне кажется, было бы правильно дать всем выходной.

— Ты такая милая, когда беспокоишься о всех этих людях, — я улыбнулся.

Водитель поехал по Сорок второй улице. Той самой «Двойке», на которую я выскочил в тот день, когда очнулся в теле Джошуа. По-прежнему сияли вывески кинодворцов, завлекая на грайндхаус с порнухой. Улица сияла сотней самых разных огней, мелькали неоновые вывески. По тротуару быстрым шагом носились туда-сюда мерзнущие пешеходы.

— Приехали, — таксист дернул ручник и посмотрел на счетчик. Ударил по нему ладонью, и цифра перевернулась. — С вас двенадцать долларов.

Мы расплатились и вышли на прохладную улицу. Роза прикрыла прическу сумочкой. Ее пальто мгновенно побелело — так обильно валил снег. Раньше она носила ботинки с миллионом шнуров и на высокой подошве, а теперь — элегантные челси с блестящими мысками. Ее ботинок провалился в снежную кашу. Я заметил это и приподнял ее, взяв на руки.

— Джош! — весело крикнула она. — А ну отпусти!

Я подошел к ступеньками, набрав полные сапоги снега. Розу я поставил на ступеньку, ведущую к двери в дайнер.

— Отпустил, — сказал я. — Дамы вперед.

— Спасибочки. Ты мой герой, — Роза наклонилась и поцеловала меня в губы. Я погладил ее по затылку. Мы нехотя отлипли друг от друга. — Ну все, пойдем есть.

Вдвоем мы зашли внутрь, в дайнере была целая куча народу. Все те же лица: байкеры в утепленных кожанках, работяги с доков, стиляги с сигаретами в зубах и уставшие проситутки.