Обо мне стали говорить. Меня вечно звали на интервью (иногда я даже соглашался), телефон дома не унимался, пару раз я даже прогнал со двора журналистов с фотоаппаратами и диктофонами.

К середине лета я стал по-настоящему богатым, я стал звездой, одним из самых обсуждаемых людей поколения.

Но в то же время ничего не изменилось.

Жизнь в целом осталась прежней. Моя карьера пошла в гору, а мне на это было наплевать. Успех воспринимался как нечто обыденное, само собой разумеющееся. Не хватало чего-то важного, ценного, чего-то такого, что позволило бы мне насладиться моментом. Отчего-то я не мог порадоваться за себя.

Я знал, в чем тут причина. Я стал звездой, но не в том амплуа. Несколько лет я строил карьеру героя боевиков, последовательно и взвешенно. Моя слава была нишевой, да, но меня это полностью устраивало. Я знал, что у меня есть свой зритель, и мои фанаты меня искренне любят.

Но затем случилось «Испытание». Я пытался переписать его — тогда я уверял Мартина, что делал это ради зрителя и студии, но теперь я понимал, что пытался переделать драму в боевик ради себя и своего амплуа. Этот фильм стал настолько популярным и успешным, что затмил все мои предыдущие роли — а потому в боевики меня не звали. «Терминатор» стал первой ласточкой моей мечты, но куда она, ласточка, прилетит, было пока неясно.

Так как меня в боевики не звали, я обратился к Кристоферу, тот выдал мне пачку сценариев от соискателей. Я потратил несколько дней, читая кипу бумаг, и некоторые идеи мне понравились.

И тут вскрылась другая проблема. Я боялся ошибиться. Теперь, когда знания о будущем у меня не осталось, я не знал, к чему приложить свои руки, а что лучше не трогать, чтобы не замараться. «Терминатор» мог провалиться, да, но это лишь один фильм. А если провалов будет несколько, то моя карьера пойдет под откос.

Я не боялся лишиться своего состояния — денег мне уже точно хватит до конца жизни, еще даже внукам останется. Моя жизнь стала легкой, простой, лишенной прежних испытаний. Я мог позволить себе все, что хочу. Но амплуа за деньги не купишь, как не купишь за деньги добрую репутацию среди зрителей и обожание фанатов боевиков. За деньги не купишь признание бодибилдеров, которые будут вешать мои плакаты в спортзалах. Как не купишь и внимание детей, мальчиков, которые захотят стать похожими на меня, когда вырастут.

Я оказался на развилке своей актерской судьбы. Съемки в «Терминаторе» закончились в мае, несколько месяцев я пытался найти новую роль — и в итоге решил взять паузу в карьере. Сначала нужно дождаться выхода этого фильма, именно от него зависело, что со мной будет дальше. Смогу ли я ворваться в мир тестостероновых приключений или останусь в стезе разнопланового драматического актера.

Я перестал ходить на пробы и искать фильмы, перестал волноваться и переживать, перешел в режим ожидания. Затаился.

В конце концов, теперь я наконец-то мог полноценно отдохнуть от кино, вечного стресса и всех этих утомительных перевоплощений.

— Хорошая идея, Джош. Просто отдохни. И попробуй купить дом, — посоветовал мне Крис. — Раз уж папарацци тебя нашли, то пора свалить в более престижный район.

Сначала я хотел взять особняк в Беверли-Хиллз, съездил туда, но мне ничего не приглянулось: современные архитектурные стили меня не радовали. В одних домах было слишком уж много антиквариата, глянца и блеска, а еще — зеркал. Я их больше не боялся, но искушать судьбу тоже не хотел. В других домах меня отталкивали колонны с лепниной и хрустальные люстры — купаться в роскоши и срать в золотой унитаз мне не хотелось. Это уже перебор.

Душа стремилась к чему-нибудь попроще и поскромнее.

Поизучав рынок, поездив по городу, я нашел приятный на вид дом в Голливуд-Хиллс. Название не обманывало, это и правда были холмы с дорогами, изгибающимися под плавными уклонами, прямо как в Сан-Франциско. Большой и просторный участок за высоким каменным забором — это именно то, что мне нужно для уединения. Сам домик был построен в популярном нынче средиземноморском стиле с черепичной крышей, арками, внутренними двориками, где можно было сидеть, наслаждаясь отдыхом в тени. Теплые тона, терракотовые покрытия — все это выглядело богато и красиво, но при этом сдержанно. Два этажа, куча комнат, несколько уборных, две большие кладовые, много простора и минимум мебели, что позволяло мне доработать интерьер по своему вкусу.

Дом я купил за смешные по меркам кинозвезд деньги: не за три миллиона, а всего за один.

Вещи я перевозил двумя грузовиками: один привез немного мебели и одежду, а второй — коллекцию видеокассет с проигрывателем, тем самым, купленным еще в Нью-Йорке. На нем до сих пор красовались наклейки с кадрами из фильмов — их клеил Кристофер, пока мы жили у Мартина. «Пока смотрю, жую. Если фильм классный, клею наклейку. А если нет, то не клею. Вот такая математика», — объяснял мне тогда Крис.

Кассеты я выставил на несколько стеллажей, которые прикрывались сдвижными дверями. Я купил себе гигантский проекционный телевизор на 50 дюймов за четыре тысячи долларов, устроил себе настоящий домашний кинотеатр.

А вот остальные вещи я не торопился разгружать. Жил посреди коробок и пыли. Пару раз нанимал уборщицу, потому что сам убраться в своем особняке не мог, слишком уж много мороки. Как правило, приходили испаноговорящие женщины, но однажды в дом зашла девушка, которая напевала что-то себе под нос на незнакомом мне языке. Я подошел к ней, когда она разбирала завалы мусора на моей кухне, и спросил:

— Прости, а что это за язык? Звучит знакомо.

— О, мистер Клейтон, это русский.

— Русский?

— Да, мои папа и мама переехали в Америку десять лет назад. Я хорошо знаю английский, но про родной язык тоже не забыла.

А ведь я должен знать русский язык.

— Попробуй, скажи мне что-нибудь на русском.

Она сказала мне что-то, но я ничего не понял. Просто набор звонких букв.

— Что ты сказала?

— Ничего такого, просто: 'Привет, как дела? — девушка улыбнулась и поправила костюм, слегка сползший с плеча, пока она убиралась. — Как вам? Вы, наверное, иначе представляли русскую речь?

— Да, звучит совсем по-другому, — я криво улыбнулся.

Я забыл. Забыл русский язык. Не только память о будущем, но и собственный язык. И даже не заметил этого, не обратил никакого внимания.

Этот особняк чем-то напоминал мне о доме, хоть я и не знал, какой он — мой дом. Наверное, он остался в Юте.

Все чаще возникали мысли о том, что я, пожалуй, выдумал ту историю с путешествием во времени. Не было никакого русского каскадера, не было знаний о будущем — только развитая интуиция. Возможно, я просто сходил с ума, а теперь я пришел в норму, стал, наконец, самим собой.

В таком случае получалось, что Роза была права, и мое признание не было никаким признанием на самом деле — я просто унизил ее без какой-либо причины. Я звонил ей, но она, едва услышав мой голос, бросала трубку. Навязываться я не стал.

У «Слипстрим Эмоушен», кстати, вышел новый альбом, уже третий по счету. Я купил его, послушал — и мне не понравилось. Это была отличная музыка, и Роза пела по-прежнему хорошо. Когда-то мне такое нравилось, но сейчас уже нет. Теперь моим любимым музыкантом стал рокабилли-пианист Джерри Ли Льюис. Мои вкусы изменились и стали очень уж архаичными. Я подсел на черно-белое кино про ковбоев.

Кстати о ковбоях.

— Шапочку, мистер Клейтон, держите шапочку, — сказал мне фотограф.

Я прислонил ковбойскую шляпу к груди, широко расставив локти и отогнув торс назад. Модельная съемка для глянцевого журнала. В последнее время меня постоянно фотографировали.

— Улыбку, мистер Клейтон, пожалуйста.

— Не хочется мне улыбаться, — лениво ответил я и скорчил рожу крутого парня.

— Прекрасно, прекрасно…

Я рекламировал джинсы и мотоциклы, а когда мне предложили стать лицом бренда «Форд», я позвонил в концерн «Олдсмобиль» и предложил себя на роль их амбассадора. Они согласились и после очередного фотосета выдали мне совершенно новый автомобиль — люксовый «Hurst/Olds» с бешеным восьмицилиндровым двигателем, задним приводом и в серебристом кузове.