— Ваше сиятельство, — снова крикнул он, — прошу вас, позвольте нам войти или дайте знать, что у вас все хорошо.

Но, как и прежде, из соседней комнаты не донеслось ни единого звука. Зеллинг надавил на щеколду, и дверь распахнулась.

На незваных гостей хлынула новая волна тухлого запаха, но сильный поток свежего воздуха быстро его ослабил. Снова впереди всех пошел Циннлехнер. Николай вошел в комнату последний. От того, что он увидел, захватило дух. Господи, что же здесь происходит?

Он даже не понимал, куда смотреть. На Циннлехнера, целеустремленно бросившегося к окну, чтобы распахнуть его, или на Зеллинга, поспешившего к камину, возле которого в кресле виднелась фигура человека, скорчившегося в странной позе, или на многочисленные столы и тележки, уставленные склянками, колбами, ступками, горелками и разнообразнейшими инструментами. Хотя ему стоило большого труда вообще что-либо рассмотреть, было ясно, что в каждом углу находится какая-нибудь редкость — витрина с интересными вещами, чучело зверя или еще какой-нибудь раритет. Лампы освещали лишь малую часть помещения — малую, но самую страшную.

Циннлехнер нашел новые свечи, начал зажигать и расставлять их по столам. От камина раздался голос Зеллинга:

— Боже милостивый! Лиценциат Решлауб, подойдите и посмотрите на это!

Николай начал осторожно протискиваться к камину мимо столов и полок, хранивших столько тайн, что ему стоило большого труда не смотреть на них. Наконец он остановился рядом с Зеллингом.

Да, скорчившийся перед камином человек был граф Альдорф. Он буквально утонул в глубоком кресле, тело его наполовину сползло с подушки. Поза, в которой графа застала смерть, была весьма странной. Грудь и живот были зажаты между спинкой и подлокотниками кресла. Голова опущена на грудь, подбородок плотно прижат к правой ключице. Николай склонился над мертвецом. Вид покойника заставил его содрогнуться. Какой ужас застыл в чертах лица умершего! Глаза мертвеца, как и его рот, были открыты. Николай в двух местах надавил на восковую кожу обнаженной руки и внимательно рассмотрел образовавшиеся при этом пятна. Он выпрямился, посмотрел на Зеллинга и сказал:

— Вы явились слишком поздно. Ни один врач не сможет здесь ничего сделать.

Камергер мрачно посмотрел на Рёшлауба.

— Он везде жег серу, — подал голос Циннлехнер с противоположного конца зала. — Всюду стоят ступки с серой.

— Вы просто не видите рану, — прошептал Зеллинг.

Он поднял лампу, Николай увидел обнаженные ноги мертвеца и принялся внимательно рассматривать рану на правой икре. Рана была размером с ладонь. Врач наклонился ниже, чтобы лучше видеть.

— Это ожог, — удивленно сказал он.

Зеллинг промолчал. Николай огляделся. Взгляд его упал на головню, лежавшую на полу недалеко от камина. Внезапно Николай выпрямился и начал что-то искать в комнате.

— Что случилось, что вы нашли? — взволнованно спросил Зеллинг.

Но Николай не отвечал. Вместо этого он подошел к стоявшему в середине помещения столу, заваленному книгами, бумагами и документами. Николаю не пришлось долго искать. Между раскрытыми книгами он обнаружил серебряный поднос. На нем стоял графин с небольшим количеством красной жидкости. Рядом с графином врач нашел стакан и маленький флакон из шлифованного хрусталя. Николай аккуратно взял графин, снял серебряную крышку и осторожно понюхал содержимое. После этого он двумя пальцами взял флакон, подержал его перед фитилем горящей свечи, а потом снова понюхал. То же самое проделал он и со стаканом.

Зеллинг подошел к Николаю.

— Что вы делаете?

Николай протянул камергеру маленький стеклянный сосуд.

— Вот понюхайте.

Зеллинг взял сосуд, не проявляя, правда, никакого намерения последовать совету врача.

— Что это? — спросил вместо этого Зеллинг.

— Вы не понюхали?

Теперь и камергер поднес склянку к носу, но тотчас с отвращением опустил руку.

— Ужасно противно, — в страхе воскликнул он.

— Мышиная моча, — сказал Николай, — пахнет даже в большом разведении.

— Мышиная моча? Но это же смешно. Не хотите же вы сказать, что граф пил мышиную мочу?

— Нет, конечно. Просто эта жидкость так пахнет. На самом деле здесь coniummaculatum, или, как его еще называют, пятнистый болиголов. Граф выпил яд и сел в кресло у камина. Сначала паралич поразил ноги. Когда ноги онемели, граф вынул из огня тлеющую головню и приложил ее к икре.

Зеллинг недоверчиво взглянул на врача.

— Но зачем он это сделал?

Николай поставил графин на поднос, взял у Зеллинга флакон и поставил его на место.

— Этого я не знаю. Человек, совершающий самоубийство, противопоставляет свою душу природе. Некоторые авторы утверждают, что это акт абсолютного распада, хуже, чем убийство.

— Может быть, он только хотел узнать, сколько времени еще у него осталось? — сказал, подойдя к ним, Циннлехнер. — Сколько молитв он еще успеет произнести?

Николай снова повернулся к покойнику и постарался представить себе, как протекали последние часы жизни этого человека. То, что он заперся здесь, не вызывает удивления, такое, и это очевидно, часто бывает в подобных случаях. Книги и документы были разложены на столе не обязательно в течение последних двух дней. Вообще было не похоже, чтобы здесь кто-то занимался научными изысканиями. Слишком уж сильный беспорядок царил в помещении. Здесь явно что-то искали. На полках вместо стоявших там книг были видны пустые места, а сами книги лежали на столах. Но почему все так странно выглядит? Да, было что-то особенное в этом беспорядке. Николай постарался привести свои мысли в порядок, но это ему не удалось — слишком уж много впечатлений обрушилось на него в этот вечер. Да и прежде всего надо внимательно присмотреться к покойному. Сам он ли снял с полок все эти книги и документы до того, как совершил последний в своей жизни поступок? И зачем он это сделал?

Взгляд Николая упал на камин. Он был забит золой. Совершенно ясно, что граф сжег в нем какие-то бумаги. Он едва не собрался посмотреть, что находится в камине, но потом оставил это намерение. Он не будет ничего здесь трогать. Его вызвали сюда как врача, и как врач он должен только констатировать смерть. Остальное его не касается.

Он нерешительно посмотрел на двух других. Циннлехнер вытирал глаза, но, видимо, не представлял, что делать дальше. Зеллинг был совершенно разбит видом своего мертвого господина. Быть может, сейчас он упрекал себя за слишком долгое ожидание? Как иначе можно толковать выражение страдания и ужаса в его глазах? Некоторое время никто из троих не произносил ни слова. В комнате висела тягостная тишина. В мозгу Николая один за другим возникали сотни вопросов, но он молча ждал.

— Великий Боже, — наконец тихо произнес Зеллинг. — Что же теперь с нами будет?

8

«Где семья графа? Неужели ее нет в этом замке?» — снова подумалось Николаю, когда он в сопровождении Циннлехнера покидал библиотеку. Но аптекарь заговорил о другом.

— В такой поздний час немыслимо возвращаться в Нюрнберг, — сказал аптекарь. — Я покажу вам, как пройти на кухню. Там наверняка найдется, чем перекусить, а потом вы подниметесь ко мне, и я отведу вас в спальню.

Николай действительно ощущал голод. Циннлехнер привел его к расположенной в полуподвале лестнице, которая вела в кухню, и объяснил, где потом его найти.

Отыскать кухню было легко. Несколько слуг, сидя вокруг большого стола, болтали о всякой всячине. Когда он вошел, люди замолчали, и хотя никто не представил его как врача из Нюрнберга, Николая усадили за стол, налили миску супа, дали кусок хлеба и перестали обращать на него внимание. Он ел, не прислушиваясь к разговорам, которые вели слуги, и наслаждался теплом, приятной волной разливавшимся по телу. Женская рука поставила рядом с тарелкой бокал красного вина. Николай поднял голову и увидел Анну. Она села рядом с ним на деревянную скамью, с любопытством посмотрела на него и спросила: