«Паломники в монастыре Эрдени-Дзу, – прочел я, – рассказывали мне, что первый человек был сотворен без ушей, только с ушными отверстиями, как у птиц, но злые духи увидели, как прекрасно человеческое тело, и, желая хоть чем-нибудь его обезобразить, дождались, пока человек уснет, и прилепили ему к голове две раковины. Мои собеседники уверяли меня, что кое-где в Монголии до сих пор существует обычай перед погребением отрезать уши умершему, чтобы вернуть его к первоначальному, истинному облику. Вообще отрубить их у мертвеца – не грех, не надругательство над трупом. Напротив, за это убитый способен даже простить своего убийцу и помочь ему спастись от преследователей».

Баабар оставил мне книгу Брюссопа, очень им ценимую, и я прочитал ее всю. Она была написана строго, с несуетным достоинством настоящего ученого, который считает нескромным говорить о цене, заплаченной за добытые для науки факты, и лишь иногда проговаривается, что платой были сотни верст пути по хребтам Мацзюньшаня, песчаные бури в Гоби, одиночество, вши, разбойники, необходимость утолять жажду тошнотворной, жирно-соленой водой блуждающих озер. Покинутый проводниками, он скитался в зарослях мертвого карагача с окаменевшими ветвями, проходил по руслам высохших рек, видел призрачные огни в ущельях и чудовищные клубки змей в устьях пещер, окутанных ядовитыми испарениями, но все это было не более чем фоном его этнографических штудий. Передний план занимали халхасцы, чахары, дербеты, ёграи, представители других монгольских племен, порой безымянных, вымирающих, забывших все, даже обычаи предков, которые Брюссон восстанавливал по крупицам, живя одной жизнью с ними в их жалких жилищах из войлока и сухого навоза.

Наутро, возвращая книгу Баабару, я сказал, что больше не считаю его вчерашний поступок варварством. Он улыбнулся и пожал мне руку. Прошло полтора года. Уже в Петербурге я узнал, что недавно, когда Брюссон баллотировался во Французскую академию, поползли слухи, будто он никогда не бывал не только в Гоби, но и на севере Халхи, в районе Эрдени-Дзу. Дотошный корреспондент «Фигаро» установил, что все свои научные открытия Брюссон позаимствовал из малоизвестных сочинений русских путешественников по Центральной Азии. Но это бы еще полбеды! Как было замечено, многое в его книгах, в том числе популярное якобы в Монголии поверье о спасительной силе отрезанных у трупа ушей, оказалось подозрительно схожим с аналогичными фактами из полузабытых записок одного бретонского миссионера, десять лет прожившего в Африке, среди племен дельты Конго.

5

Через два часа бесплодных поисков Иван Дмитриевич опять поднялся к себе на этаж и услышал за дверью голосок жены. Она что-то напевала. От сердца отлегло, он вломился в прихожую, крича:

– Как Ванечка? Где он?

– Где ж ему быть? – удивилась жена. – Дома.

– Лежит?

– С какой стати? Восьмой час только, мы еще не ужинали. Да его теперь и к одиннадцати в постель не загонишь. Обнаглел, дальше некуда! Если тебя дома нет, ничего делать не хочет– ни французский, ни переодеваться в домашнее. Засел вон у себя в комнате и прыщи давит. Весь лоб расковырял, смотреть страшно.

Иван Дмитриевич слушал, и каждое слово музыкой отдавалось в ушах.

– На улице, – спросил он, – с ним ничего такого не было? Под лошадь не попадал?

– Типун тебе на язык, – сказала жена.

– Я около пяти заезжал домой, вас не было. Где вы были?

– Гуляли. Я к портнихе зашла.

Она стала описывать их с Ванечкой прогулочный маршрут, скорость движения, время в пути, место встречи с соседкой, которая позволила себе сказать гадость про другую соседку. Слушая, Иван Дмитриевич подумал, что кому-то, значит, очень понадобилось выманить его из квартиры Каменских, чтобы что-то вынести оттуда или, наоборот, подсунуть туда.

Он прошел в комнату сына. Тот сидел перед настольным зеркалом и самозабвенно выдавливал гнойничок на лбу. Пальцы у него были в крови. Не выдержав, Иван Дмитриевич поддал ему по затылку и тычками погнал в умывальную комнату, вопя: «Балбес! Мать из-за него слезами исходит, а ему плевать!»

За ужином сын не поднимал глаз от тарелки, а Иван Дмитриевич строго, но вместе с тем заискивающе говорил:

– Конечно, я виноват перед тобой, что дал тебе по шее. Я не отрицаю моей вины. Но с другой стороны, если в сердцах, под горячую руку, это ведь не обидно. Обидно, брат, когда спокойно разложат, спокойно выпорют. Меня-то отец вожжами драл.

– Часто драл? – оживился Ванечка.

– Частенько.

– Больно?

– Больно, брат.

– И главное, обидно, – сказала жена с таким неподдельным страданием в голосе, словно ее саму все детство драли вожжами.

– А розгами не драли? – спросил Ванечка, наслаждаясь встающей перед ним картиной.

– Бывало, что и розгами. – И чем больнее?

– Тут, брат, страшнее всего не боль, а чувство собственного бессилия.

– Все-таки чем больнее? Розгами или вожжами? – настаивал Ванечка. Для него психологические нюансы не представляли интереса.

– Вожжами больнее, – ответил Иван Дмитриевич, хотя ни о том ни о другом не имел ни малейшего понятия. Отец за всю жизнь пальцем его не тронул.

– Бедный наш папенька, – сказала жена. – Давай поцелуй его, сынок.

Ванечка не шевельнулся. Решив, что последний шаг к примирению придется делать самому, Иван Дмитриевич потыкал себя пальцем в щеку и намекающе сложил губы трубочкой: ладно, мол, все забыто, целуй. Сын послушно приложился к указанному месту, после чего как бы между прочим сказал:

– От вас духами пахнет.

– Чего-о? Какими еще духами?

– Пахнет, папа.

– Откуда? Я целый день на службе…

Он замолчал, жена глазами сигналила ему, что это провокация, не нужно обращать внимания. Сегодня она вела себя на редкость мудро.

Ванечка благостным голоском попросил разрешения встать из-за стола и ушел к себе в комнату, чтобы стихиям было где разгуляться. Теперь он чувствовал себя полностью отомщенным. Дверь в столовую он оставил открытой, готовясь упиться звуками битвы. Он не подозревал, что его маневр разгадан и не только не привел к ожидаемому результату, но еще и способствовал сплочению родителей перед лицом общего врага.

Жена, подсев к Ивану Дмитриевичу, гладила его по руке. Он плакался:

– Целый день на службе, ни минуты свободной. Бегаешь как собака. А придешь домой…

– Такой возраст, ничего не поделаешь, – говорила жена. – Терпи. Это пройдет.

Внезапно она сменила тему:

– Как по-твоему, если я экономлю на прислуге, имею я право одеваться у хорошей портнихи?

– Конечно, конечно.

– Мне посоветовали одну очень хорошую. Я к ней уже неделю хожу, тут недалеко. Меня, правда, предупреждали, что она позволяет себе развязность в обращении с клиентками, и это так и есть, но руки у нее действительно золотые, Сегодня я убедилась, что рекомендациям Нины Николаевны можно доверять.

– Кто такая Нина Николаевна?

– Нина Николаевна с третьего этажа. Жена Павла Семеновича. Иван Дмитриевич поглядел на часы. Не так поздно, можно взять извозчика и через полчаса быть в Караванной. Не терпелось понять, что же появилось там такое, чего раньше не было, или исчезло из того, что было. Да и с вдовой хотелось поговорить сегодня же..

– Я была у портнихи, а ты даже не поинтересуешься, что я себе сшила, – укорила жена.

– Ну, что? – покорно спросил Иван Дмитриевич.

– Не скажу. Сам угадай.

– Платье?

– Нет.

– Блузку?

– Блузки мне вообще не идут, я их никогда не ношу. Столько лет живешь со мной, мог бы и знать.

– Шубку, может быть?

– Ты такой богатый, что можешь позволить мне иметь две шубки? У меня еще и старая хороша.

– Тогда не знаю.

– Быстро ты сдаешься. Давай-давай, спрашивай.

– Что-нибудь из белья?

– Уже горячее.

– Так из белья или нет?

– Нет.

– Сдаюсь. Больше ничего на ум не приходит.

– Я сшила себе капотик для спальни, – объявила жена. – Помнится, ты всегда мечтал, чтобы у меня был такой капотик. Вышло совсем недорого и очень нарядно. Прелесть! Тут– так, тут – вот так, – показала она, бегая пальцами по груди и по бедрам, – а под ним… Понимаешь?