– Благотворительность. Дела милосердия, – проговорил Ласситер.
Презрительно фыркнув, Мазина отмахнулся от этой характеристики.
– То, что они творят, к благотворительности никакого отношения не имеет. Около Бихача они организовали лагерь беженцев. Но это то же самое, что назвать Освенцим лагерем для перемещенных лиц. Это самый настоящий концентрационный лагерь и одновременно база коммандос для рейдов против мусульман. Чувствуете иронию? Они сами создают беженцев и затем помещают их в свой лагерь. Они основали лагеря вначале для сербов, а затем для хорватов. И все это против мусульман.
– Теперь мне понятно, чем именно Гримальди занимался в Боснии, – сказал Ласситер. – Делами милосердия.
Характер отношений между Гримальди и Эглоффом стал для него совершенно ясен.
– Они называют это католицизмом с крепкими мускулами, – пояснил Бепи.
– И это очень важно, – добавил Мазина, барабаня пальцами по брошюрке, – так как Второй Ватиканский собор объявил, что все конфессии «пребывают в свете Господа». Вы – не католик, и вам этого не понять, но до Второго Ватикана подобная мысль считалась смертным грехом. Поэтому идея о том, что мусульмане, протестанты или иные могут «пребывать в свете Господа» и принимать его благодать, является фундаментальным изменением для Церкви, которая еще недавно сжигала еретиков на кострах.
– Что еще делают члены «Умбра Дoмини»?
– Занимаются издательской деятельностью. Книги, брошюры, аудио– и видеоматериалы о контроле над рождаемостью, масонах, абортах, гомосексуалистах – последних, по их мнению, следует клеймить.
– Ставить татуировку, – уточнил Бепи.
Обдумав услышанное, Ласситер спросил:
– Какова численность ордена?
– Тысяч пятьдесят, – пожал плечами Мазина. – Они наиболее активны в Италии, Испании, Аргентине, но их можно встретить и в США. Даже в Японии, если не ошибаюсь. И Синих и Белых.
Ласситер недоуменно поднял брови.
– Члены «Умбра Домини» делятся на две группы, – пояснил Мазина. – Белые очень консервативны. День они начинают с посещения церкви. Ежедневно раздают милостыню. Женщины не могут появляться на улице с непокрытыми головами, скрывают тело под глухими одеждами. Одним словом, строго выполняют все традиционные предписания. Но Синие – совсем другие! Синие «уходят от мира».
– Каким образом? – уточнил Ласситер.
– Как монахи. Синими могут стать только мужчины. Они дают обеты нищеты и безбрачия.
– Хорошо, что я не религиозен, – заметил Бепи.
– …занимаются самобичеванием.
– Вы хотите сказать, истязают себя плетьми?
– Да, – пожал плечами Мазина. – Это очень старая традиция, а они, мягко говоря, традиционалисты.
– Расскажи ему о «пути», – подсказал Бепи.
– Пути? – переспросил Ласситер.
– Еще один вид самоистязания. По воскресеньям Синие отправляются к причастию на коленях. Они как бы повторяют крестный путь Христа на Голгофу. И это, наверное, очень болезненно из-за неровных камней на площади и гранитных ступеней.
Ласситер посмотрел в сторону. В его ушах звучал голос Риордана, и он повторил слова детектива вслух:
– Кровельщик укладывает черепицу.
– Что?
– Один полицейский считал, что Гримальди зарабатывает на жизнь, укладывая черепицу на крышах, – никто не мог понять, откуда у парня такие мозоли на коленях.
– Что ж, если он был Синим…
– Кто все это возглавляет? Архиепископ?
Мазина склонился к Ласситеру.
– Вы, похоже, не очень-то религиозны?
– Нет.
– Я так и подумал. Главой организации является человек, которого постоянно называют, – он изобразил в воздухе кавычки, – «простым, скромным священником». Этого типа зовут делла Торре.
– «Простой, скромный священник», чтоб я сдох! – воскликнул Бепи. – Да это же…
– Я только хотел сказать, что он – весьма харизматическая личность.
– …то же, что назвать «Битлов» уличными музыкантами!
– Как я уже сказал, – продолжал Мазина, – это личность весьма харизматическая. Он еще очень молод – около сорока лет. Доминиканец, разумеется, как и основатель.
– Почему «разумеется»?
– Да потому, что доминиканцы – чемпионы среди ортодоксов. «Черные братья инквизиции» были в их руках. Делла Торре – прирожденный оратор, его церковь всегда переполнена, паства толпится даже на улице. Когда он проходит мимо сторонников, они целуют полу его сутаны. Это впечатляет!
– Где это происходит?
– В Неаполе. Церковь Святого Евфимия – крошечная, но очень древняя, построенная в седьмом веке. Служба похожа на театрализованное представление. Только на освещение «Умбра Домини» потратила целое состояние. Я слышал, что они приглашали человека из Лондона – специалиста по подсветке рок-концертов, однако результат получился, можно сказать, готический. Когда делла Торре выходит на кафедру, он возникает из тьмы, и – не знаю, как они этого добились, – создается впечатление, что он светится изнутри. А когда он начинает говорить – негромко и страстно, – вас просто тянет к нему, и вы жаждете только одного – спасти свою душу.
– Значит, вы там бывали? – спросил Ласситер.
– Однажды, – ответил Мазина. – И это меня сильно напугало. Я был вот настолько близок к тому (он сблизил пальцы, оставив между ними пространство в пару миллиметров), чтобы поцеловать делла Торре руку.
– Как вы считаете, он захочет меня принять?
– Если вы появитесь как журналист, возможно, – не очень уверенно ответил Мазина. – Ведь он старается распространять на земле слово Божие.
– Значит, если я, скажем, собрался написать статью…
Бепи остановил его взмахом руки и напыщенно произнес:
– «Новые горизонты католицизма».
– Кто знает? – пожал плечами Мазина. – Не исключено, что он с вами встретится.
– Он говорит по-английски?
– Делла Торре говорит на всех языках. Он учился в Гейдельберге, Токио и Бостоне. Превосходное образование для «скромного священника».
– Но не слишком ли это опасно для Джо? – спросил Бепи.
– Не думаю, – рассмеялся Мазина. – Но все-таки будьте поосторожнее, – произнес он, обращаясь к Ласситеру. – Делла Торре попытается обратить вас в свою веру.
Неаполь. Ласситер попросил таксиста затормозить в нескольких кварталах от штаб-квартиры «Умбра Домини» и неторопливо прошел оставшуюся часть пути пешком.
Теперь, когда он прибыл на место, придуманный в Риме предлог для посещения делла Торре казался ему весьма сомнительным. Правда, он запасся визитной карточкой на фамилию Делани – обозревателя Си-эн-эн из Вашингтона, но существовала реальная угроза, что лидер «Умбра Домини» ему не поверит. Ведь он молотил в дверь Гримальди в Риме, встречался с его сестрой, влез в банковский счет и рассказал практически все Понтеру Эглоффу. У Ласситера были серьезные основания сомневаться, что швейцарец забыл о госте, как только захлопнул за ним дверь своего шале. Эглофф получил его визитную карточку, спросил о гостинице и дальнейшем маршруте (здесь Ласситер солгал) и внимательно следил через глазок в двери за тем, как гость удалялся.
У человека, ведущего расследование, была причина для любопытства, так как прослеживались несколько звеньев одной цепи: Гримальди и «Умбра Домини». «Умбра Домини» и «Salve Caelo», «Salve Caelo» и Эглофф. Гримальди и Эглофф.
«С моей легендой можно сесть в лужу», – думал Ласситер, а внутренний голос подсказывал и худший вариант развития событий.
Он стоял перед ветхой виллой неоклассического стиля, с высоченными деревянными дверями, выходившими в небольшой дворик. В центре журчал фонтан, подпитываемый струйками воды из пастей совокупляющихся на его краю горгулий.
Но насколько старинным был внешний вид виллы, настолько современным оказался ее интерьер. Под потолком пульсировали лампы дневного света, негромко жужжали факсы, еле слышно гудели компьютеры, и на разные голоса издавали трели сотовые телефоны. Свободно владеющая двумя языками дама в платье с длинными рукавами взглянула на карточку Ласситера, впрочем, не прикасаясь к ней, и направила посетителя в отдел связей с общественностью, где, по ее словам, решались все вопросы, касающиеся прессы.