– Спасибо!

– Как твоя серия интервью, продолжается? – спросила Майя Михайловна, когда они приступили к чаепитию.

– Да… – Таня развернула конфету. – Был перерыв, потому что я уезжала. Сейчас надо возобновлять… Ой! – развернутая конфета осталась в руках, а Таня уставилась на свекровь. – А вы не хотите стать героем такого интервью? Музыкант, преподаватель, мама… гения?

Майя Михайловна сначала посмотрела на Таню оторопело, она не ожидала подобного предложения, а потом рассмеялась:

– Боюсь, мне будет не до этого. И потом, в нашей семье не приветствуется публичность без крайней необходимости. Но ты можешь взять интервью у Виктора Рудольфовича, он прекрасный собеседник, талантливый педагог и очень интересный человек.

И правда! Виктор Рудольфович…

– Это идея! – Таня вспомнила о конфете и положила ее в рот. – Спасибо за нее.

Конфета была шоколадная, с цельным орехом внутри. Объедение.

У свекрови Таня пробыла недолго. Она чувствовала, что, хотя Майе Михайловне общение доставляет удовольствие, она устала. Поэтому, выпив чашку чаю и еще раз поблагодарив за журнал, Таня ушла.

Разговор с Головановым откладывать больше нельзя. Именно поэтому Илья сейчас ехал в офис к импресарио. Ехал в самом мрачном расположении духа. Но кому какое дело до его расположения духа, если на кону важные вещи? Такие, например, как предстоящие выступления. Точнее, их отмена. Пауза, взятая Ильей после гастролей, подходила к концу. Надо возвращаться к привычному графику: выступления, гастроли, записи.

Только возвращаться в этот график некому. Пока. Или вообще.

– Ты это серьезно?

– Абсолютно.

– Но ведь… – Антон встал и начал мерить своими длинными ногами кабинет. Илья как-то отрешенно отметил про себя, что впервые видит Антона Голованова таким… неуверенным. Потрясенным. Кажется, это первые настоящие эмоции, которые он видит у Антона. – Но ведь это невозможно, Илья!

– У нас же предусмотрены страховки в случае отмены концертов. И возврата купленных билетов.

– Но для этого нужна веская причина!

– У меня ветрянка.

Антон плюхнулся в кресло и уставился на Илью:

– Ты даже не назовешь мне причину? Настоящую причину?

Илья медленно покачал головой:

– Она есть. Это все, что я могу сказать.

Голованов шумно вздохнул и взлохматил волосы надо лбом. Всегда с иголочки одетый, всегда с улыбкой, с цепким взглядом, теперь вот такой – растрепанный и лохматый, он совершенно не походил на себя. Илья испытал нечто похожее на укол совести. Ну как будто он это специально все устроил…

– А какие перспективы? – спросил Антон. Рука его так и замерла в волосах.

– Не знаю. Я пока не могу дать тебе никаких гарантий, Антон, – Илья смотрел своему импресарио прямо в глаза. – Если для тебя это неприемлемо – мы можем расторгнуть контракт. Я подпишу все документы.

Антон вдруг уткнулся лицом в ладони – совершенно чужим для себя жестом. А потом так же резко отнял руки от лица.

– То есть ты мне сейчас устраиваешь тест? – голос Антона звучал непривычно резко. – Проверяешь – брошу ли я тебя в момент, когда с тобой случилась беда?

От этих слов Илья похолодел. Он вдруг понял, что человек, сидящий напротив, – не просто талантливый менеджер. А еще и очень проницательный человек, который неплохо разбирается в людях. Или просто уже слишком хорошо его, Илью, изучил. И слово-то какое правильное подобрал. Не проблема, а именно – беда.

Илья лишь неопределенно качнул головой. Он не мог найти слова для ответа. А Антон снова встал с места, быстро прошел к окну и оттуда, стоя спиной, произнес:

– Мы, деловые люди, не мыслим такими категориями, Илья. Ты это должен понимать, – Антон обернулся. И глаза его смотрели предельно серьезно. – Разумеется, я тебя не брошу. Сделаю все, как ты скажешь. Решу вопросы с концертами и гастролями – отмена или перенос. Придумаю какую-нибудь подходящую версию для страховой, сделаю подтверждающие документы, что у тебя… ветрянка. Или коклюш. Или свинка. Буду насмерть за тебя стоять на внешнем круге массмедиа. И я это все сделаю, конечно, по той причине, что помню, кто твой отец. Но все же… – Антон резким движением засунул руки чуть ли не по локоть в карманы брюк. И окончил с нажимом: – И все же прошу в простой человеческой порядочности мне не отказывать.

Нечто похожее на укол совести превратилось в иглу и сильно кольнуло в бок.

– Извини, Антон.

Голованов лишь дернул лицом. А потом снова быстро вернулся за стол и поднял крышку ноутбука. И стал немного похожим на себя обычного.

– Так, Илья, а теперь давай конкретно и по порядку…

До очередной встречи оставалось еще время, поэтому, написав Илье, что домой вернется сегодня попозже, Таня поехала в супермаркет купить продуктов для дома и торт для похода в гости.

В гости она собиралась к собственным родителям. Надо было проведать маму, да и папу тоже. И главное, вчера был замечательный вечер, а сегодня чудесное утро, и это значит – ей не придется подбирать слова для родителей, когда они начнут ее расспрашивать про жизнь и Илью. Врать Таня не любила, а расстраивать своими проблемами родных не хотела. Вот сегодня и не наврет, и не расстроит.

А родители уже были дома – ждали Таню. И все было так, будто она и не переезжала от них. Родные стены, родные лица, аппетитные запахи. Мама только слегка бледная, зато глаза радостные. Таня звонко поцеловала ее в щеку.

А папа сам поцеловал Таню. Взял за плечи, внимательно рассмотрел и кивнул сам себе:

– Что ж, вынужден признать, замужняя жизнь тебе к лицу. Как Нью-Йорк?

– Неплохо, – Таня широко улыбнулась в ответ. – Но Москва лучше.

Иван дал себе строгий наказ не рассыпаться. И не впадать в сентиментальность от визита дочери. А то так, чего доброго, и до «и прослезился» дойдет. Поэтому в ответ на слова дочери хмыкнул.

– Какой патриотизм. Конечно, в Москве лучше, здесь старики родители, – он обнял Дуню, и жена легко и охотно прижалась к его плечу. Иван кивнул на коробку. – Ты купила любимый мамин торт?

– Конечно! – сверкнула Таня такими до боли знакомыми ямочками на щеках. – И даже надеюсь на кусочек.

– Сначала ужин! – включила «строгую маму» Дуня, делая шаг к плите. Иван лишь еще раз хмыкнул. Как в старые добрые. Или это новые и не очень злые?

Однако приступить к ужину они не успели, потому что на кухонный стол между тарелок прямо перед Дуней шлепнулся глянцевый журнал, а Таня спросила с придыханием:

– Классно, правда?

На обложке глянца красовался их свежеиспеченный зять. Дуня улыбнулась – вполне искренне.

– Быть лицом номера – это очень почетно. Особенно международного.

Таня просто светилась от радости и гордости. Почетно – это, конечно, хорошо, но…

Иван протянул руку и взял журнал. Уголки уже порядком подзагнулись, на глянце отпечатались следы пальцев. Таня, судя по всему, с этим журналом минимум неделю не расставалась. Ну-с, посмотрим.

Сначала он просто смотрел. Потом вытянул руку и изучал на расстоянии вытянутой руки. Потом опустил очки на кончик носа и поднес журнал совсем близко к лицу. Вздохнул и вынес свой вердикт:

– Надо ж было такое нормальное и в целом фотогеничное лицо – и так испоганить.

Улыбка погасла на Танином лице.

– Да? А мне казалось, симпатично получилось, – голос дочери звучал растерянно.

Прости, дочь. Правда – лекарство горькое, ты уже должна это уяснить. Горькое, но необходимое. Впрочем, может быть, внутри фото лучше? Иван принялся листать страницы в поисках материала. Нашел. Еще раз вздохнул. Ну все по классике – на обложке лучшее фото. Он, заложив пальцем статью, снова взглянул на обложку и покачал головой. И это – лучшая!

– Дитя мое, у фотографа, который делал эту фотосессию, руки растут из жо… – Тут Иван почувствовал педагогический пинок под столом в ногу. Снова вернулся к статье и, сдвинув очки на прежнее место, прочитал напечатанное под статьей. – Вот! Фотограф – Гюнтер Папе! Как могут нормального фотографа звать Гюнтер Папе? У него руки из этого Папе и растут!