Лучше бы сработала дипломатия и у нас появился год, хотя бы. Но если не выйдет — война. Причем, без согласования с союзниками. Но в Петербурге я поговорю с австрийцами. Тут или они участвуют, или и не надеются хоть что поиметь с османов, да и на нас не рассчитывают в случае их войн в Европе. А скоро ведь полыхнет.

Сама военная операция в Крыму должна была разворачиваться так, словно распускался цветок. В штабных документах я даже поэтично окрестил ее «Бутоном лилии». Такое название непременно должно было привлечь внимание французских соглядатаев, для которых лилия являлась священным королевским символом.

Замысел был дерзок: сразу на четырех стратегических направлениях в наступление переходили четыре ударные группировки. Крупнейшая и самая грозная из них нацеливалась прямо на сердце ханства — на Бахчисарай.

— Под Бахчисараем неприятель скопил до двадцати тысяч сабель, — сухо докладывал генерал-лейтенант Ласси, которого я недавно назначил начальником новоучрежденного единого штаба Крымской группировки сил, а по совместительству — главным ответственным за разведку.

— Не забывайте о том, что еще три тысячи крымских татар стоят неподалеку, и они теперь союзны нам, — веско напомнил я, обведя взглядом офицеров. — Их легкую конницу нужно использовать на острие удара.

В целом, план был оговорен до мелочей. Оставалось лишь учесть последние агентурные данные: по этим сведения складывалось стойкое впечатление, что татары пребывают в полнейшей растерянности. Они абсолютно неорганизованно, хаотично, без всякого подобия воинской системы сгоняли под свои знамена всех, кто вообще способен был удержать в руках кривую саблю.

Шли обращения к турецким гарнизонам, чтобы османы предоставили солдат. Но и турки не знали, как поступать. С Константинополя не было, ну или мы об этом не знаем, распоряжений. Ну а нет воли султана, значит нужно защищать свое — прибрежные турецкие крепости.

А разведывательные сведения теперь лились к нам полноводной рекой. Сейчас, когда наши тяжелые полки уже прочно стояли на Перекопе, когда хитрые купцы своими глазами увидели, что на полуостров пришла столь грозная, неодолимая сила, которой бывшие хозяева Крыма просто не в состоянии ничего противопоставить, они стали удивительно сговорчивыми и крайне охотно шли на любые сделки.

Так что вполне нормальным было, что какой-нибудь ушлый маркитант еще четыре дня тому назад терся в стане наших врагов, цепким взглядом подсчитывая их силы и пересчитывая то серебро, которое смог выторговать, продавая провизию неприятелю. А уже сегодня он спокойно торговал на Перекопе с нами, попутно предоставляя множество интереснейших подробностей. И касались они не только численности противника, но и того факта, что внутри самого ханства всё было далеко не так гладко.

Это могло бы работать и в обратную сторону. И не сомневаюсь, что враг знает о нашей численности. Но тут и скрывать не было смысла. Почти шестьдесят тысяч солдат и офицеров… Да не было бы поражения лучших воинов хана, все равно не сдюжить крымцам с нами.

Прямо сейчас шла нешуточная борьба за умы простых крымских татар. Некоторым из них просто необходимо было дать хоть какое-то внятное идеологическое и логическое обоснование всему происходящему. Так что наши лазутчики активно несли в массы следующие нарративы: русский царь — нисколько не деспот; он твердо обещал сохранить их мечети и исламскую веру. Ну а тот, кто пойдет к нему на службу, будет в великом почете и с изрядной прибылью. Ну и, конечно, играли на неприязни к османам: мол, пришел конец высокомерному турецкому владычеству.

— И помните, господа, — заканчивал я военный совет, обводя взглядом присутствующих, — мы сейчас, по сути, собираем под свою руку Орду, наследие Чингисхана. Да, когда-то Орда покорила русские княжества, но затем именно русское княжество стало главным в этой Орде. И мы имеем полное право действовать как главный улус. Ну а я — наследник Джучи. Пусть для крымчаков будет именно так.

Удивительно, но в архивах удалось подобрать исторические документы таким образом, чтобы заткнуть рот любому иностранному посольству. Если кто-то из европейцев посмеет вякнуть, что мы не имеем прав на Крымское ханство, то там найдутся и прямые указания на существование древнерусского Тмутараканского княжества, и железобетонное обоснование того, что мы, как сила, подчинившая себе осколки Большой Орды, как никто иной имеем законное право упразднить власть узурпаторов — крымских ханов.

— Готовимся к отъезду, — бросил я своей канцелярской свите, выходя из небольшого зала заседаний и направляясь в покои для отдыха.

Скорняк оставлял здесь троих надежных писарей, которые должны были скрупулезно фиксировать всё происходящее в Крыму, но всех остальных секретарей я забирал с собой.

Я посчитал, что мое личное присутствие здесь больше не является обязательным. Войска знают свою задачу. А вот продолжать заниматься промышленным переворотом, масштабной реорганизацией империи и важнейшими кадровыми вопросами — вот мое истинное предназначение, исполнять которое надлежало из Петербурга.

Меня разбудили. И этот факт уже сам по себе был из ряда вон выходящим. Поэтому, как только я открыл глаза, моя рука необычайно лихо метнулась к пистолету. Я почти что выпрыгнул из постели и смотрел на вошедшего ко мне генерала Матюшкина, наверное, совершенно ошалелыми глазами, в которых читался один-единственный вопрос.

— Что случилось?

— Польские войска на подходе!

— Что⁈ Какого черта?

Матюшкин истово перекрестился при упоминании черта.

— Не могу знать, Ваше Императорское Величество! — скороговоркой, со сбившимся дыханием произнес он.

От автора:

Тактический медик, спасая бойца, попал в прошлое.

Позади ад, впереди — тоже. Навыки хирурга будущего против кошмара 1941 года. Честная история о прошлом и настоящем https://author.today/reader/597528

Стамбул, дворец Топкапы

Стамбул изнывал от зноя. Город словно замер под раскалённым небом — даже Босфор, обычно дышащий прохладой, в этот полуденный час казался расплавленным серебром, неподвижным и тяжёлым. Над крышами дрожало марево, минареты плыли в горячем воздухе, будто нарисованные неуверенной рукой, а воды залива не отбрасывали тени.

Во дворце Топкапы все двери и окна, какие только были, распахнули настежь. Сквозняк, едва ощутимый, но желанный, гулял по узким коридорам, шевелил тяжёлые шёлковые занавеси, заглядывал в каждую из комнат султанского дома, шурша по мраморным полам и заставляя дрожать пламя одиноких свечей, которые слуги по привычке ещё не успели погасить.

Ахмед V — а он, без тени сомнения, считал себя самым просвещённым османским султаном за всю историю империи — был одет под халатом в европейское платье. Чтобы не стращать всех чиновников и представителей духовенства, но при этом ощущать себя просвещенным европейцем.

«Почему русскому царю удалось все это провернуть, стать европейской страной, а у меня нет?» — нередко сокрушался самый европеизированный султан в истории Османской империи.

Сейчас он стоял у открытого окна, выходящего в сад. Там, среди фонтанов и подстриженных кустов, в тени кипарисов расположились его наложницы — гордость и украшение падишаха, правителя Османской империи. Лёгкие шёлка скользили по их плечам, тихий смех долетал до окна, смешиваясь с журчанием воды, и султану казалось, что весь этот живой ковёр существует лишь для того, чтобы радовать его взор.

Там же фонтан на европейский лад, со скульптурой. Все равно в гарем почти никто и не заходит, можно… Хотя в последнее время в Константинополе стали появляться здания на европейский лад, в стиле барокко. Но каких-либо основательных изменений все же не было.

Ахмед лишь несколько дней назад вернулся из Анатолии, куда прибыл, чтобы — как было торжественно объявлено — вдохновить свои войска на новые ратные подвиги. И, положа руку на сердце, если бы не Великий визирь, который оставил армию и поспешил в Константинополь буквально по пятам за султаном, Ахмед никогда бы и не поехал. Этот поход тяготил его — пыль, скрип сёдел, запах пороха и пота, бесконечные речи перед усталыми бородатыми людьми, в чьих глазах он то и дело замечал нечто, что не решался назвать вслух. Он был рад вернуться.