— Бабах! — первая гренада все-таки долетела и с оглушительным грохотом разорвалась в нескольких шагах от императорской кареты, взметнув фонтан сырой земли.

Несмотря на то, что из передовой группы стрелков гвардейцы уложили уже половину, уцелевшие продолжали вести беглый огонь. Первые тяжелые пули со зловещим треском прошили деревянную обшивку царского экипажа.

Казалось, еще мгновение — и дело будет сделано. В сторону кареты летели все новые и новые шипящие гранаты.

За всей этой кровавой бойней хладнокровно наблюдал человек, который ею руководил. Бывший сержант-преображенец, дезертировавший еще во время Полтавской баталии. Тогда он рассудил, что не желает пропадать ни за грош, к тому же у него накопились серьезные счеты с полковым начальством. Сейчас он не рвался в атаку вместе с фанатиками-старообрядцами, готовыми разорваться на куски, лишь бы забрать с собой на тот свет царя-антихриста. Беглый сержант предпочитал смотреть издали.

Его импровизированный наблюдательный пункт находился на опушке леса, на самом высоком холме, откуда тракт просматривался как на ладони. Пути отхода в чащу были заранее продуманы и надежны. Этот бывший гвардеец, позор славного Преображенского полка (если бы только вскрылось, что именно он организовал покушение на русского государя), хотел лишь своими глазами убедиться, что мишень мертва.

Однако его наметанный взгляд вдруг приметил странность. Ответный огонь со стороны царского охранения стал куда реже. С чем была связана эта внезапная передышка, бывший солдат, а ныне командир боевой группы воинствующих староверов, поначалу понять не мог.

Но очень скоро все встало на свои места.

На подступах к Москве. Москва.

15 августа 1725 года.

Бой кипел в версте от места, куда я выдвинулся с большим отрядом охранения. Крики доносились и до нас, как и звуки выстрелов. Но ничего не видно. Сражение происходило за поворотом, на лесной дороге, которая была с двух сторон закрыта деревьями.

Я не мог усидеть на месте. Кровь тяжело стучала в висках, пальцы сами собой нервно сжимались в кулаки. Излучая звериное нетерпение, я вдруг поймал себя на дикой мысли: мне мало просто мерить шагами тот круг, что образовался вокруг меня, я хочу бежать, рваться вперед.

Внутри клокотала такая первобытная, темная энергия, что назвать её «положительной» не повернулся бы язык. Это была чистая жажда крови. Хотелось жестоко карать, ломать и уничтожать. Хотелось собственноручно рубить головы на плахе, упиваясь чужим животным страхом, или, чего доброго, откровенно пытать, с наслаждением загоняя каленые иглы под ногти крамольников в сырых застенках.

Я отнюдь не рыцарь без страха и упрека. Я боюсь смерти и боли, как и любой нормальный человек. Но сейчас мой главный, липкий страх был связан именно с тем, что я испытывал в эту самую секунду. Я до дрожи боялся превратиться в чудовище, в кровавого мясника на троне. Осознание того, что мне может начать доставлять извращенное удовольствие наблюдать за человеческими муками, что я сам могу стать их творцом и режиссером — вот что внушало мне поистине парализующий ужас.

Все еще доносились отдаленные звуки боя, сухой треск выстрелов и звон стали. Я прекрасно понимал, какая сеча там разворачивается. И это лишь подогревало острую, зудящую потребность убить кого-нибудь собственной рукой.

Но уже скрылись в лесу и за поворотом дороги роты драгун. Они довершат операцию и окончательно разгромят бандитов.

— Всё, Иван Иванович, мочи моей больше нет здесь сидеть сиднем! По коням! — рявкнул я, резко оборачиваясь.

— Ваше Величество, нельзя! Погубите себя! — взмолился верный денщик Корней, в отчаянии преграждая мне путь к массивным дверям.

Я тяжело выдохнул и всё же заставил себя остановиться. Борьба бушующих эмоций с холодным рассудком разгоралась всё сильнее, но теперь разум пошел в отчаянную контратаку, гася кровавый дурман.

— Ждем еще пять минут. И отправляемся, — сквозь зубы выдал я компромиссный вариант.

Это был компромисс в споре с самим собой. Стоило мне еще немного нажать, рявкнуть в полный голос — и даже Корней сдался бы. И это при том, что ему был дан строжайший приказ: если у государя появятся шальные идеи самолично лезть под пули, пресекать их любой ценой, вплоть до применения силы, даже под страхом смертной казни. Но против императорского гнева он бы не устоял.

Чтобы отвлечься от рвущегося наружу зверя, я решил переключить внимание на дела сыскные и затеял разговор с Иваном Ивановичем Неплюевым, который тихо стоял в стороне. И который был главным режиссером всего того, что сейчас происходило.

— Да как же так вышло, Иван Иванович? Вы ведь, почитай, еще даже не утверждены в своей новой должности, а лишь недавно направлены господином Девиером в Москву. Но уже смогли сориентироваться, пустить корни и сделать всё, что должно, а может, и куда больше, чем от вас ожидалось? — задумчиво протянул я, разглядывая его умное, цепкое лицо. — Еще и в Османской империи, так выходит, что своих людей заимели?

И как я вообще мог про него позабыть в суматохе первых дней? Да, в моей прежней современности этот человек в данный исторический отрезок еще не играл столь значимой роли. Я даже не подозревал, что он был назначен резидентом в Османскую империю и начал плести там густую агентурную сеть задолго до того, как мое сознание очутилось в этом суровом времени.

Из этого напрашивался логичный вывод: подобная блестящая инициатива исходила не от самого императора, а от кого-то из числа проницательных приближенных Петра Великого. Того самого Петра, чье могучее, но больное тело я теперь не по собственной воле занимал. Может Меншиков подсуетился?

А вот Антон Девиер о Неплюеве прекрасно знал. Именно глава Тайной канцелярии его оперативно выдернул и сразу же бросил на амбразуру, назначив руководить московским филиалом Тайной канцелярии. Хитёр, ох хитёр наш португальский еврей! Чутье его не подвело: поставил на это гиблое место исключительно правильного, нужного человека с мертвой хваткой.

Конечно, парадный Петербург, как новая столица и витрина империи, всегда представлял особый интерес для спецслужб. Но вот дремучая, старая Москва — прежняя столица, уязвленная, лишенная былого статуса и по-любому затаившая глухую обиду, — являлась настоящим рассадником крамолы. В плане зреющих боярских заговоров и тайной оппозиции она представляла угрозу куда большую, чем весь чиновный Санкт-Петербург вместе взятый.

— Ваше императорское величество, я готов служить Отечеству на том месте, куда буду поставлен, и делать это с особым тщанием, — твердо ответил он, почтительно склонив голову.

Глядя на него, в моем сознании вдруг яркой вспышкой прорезался жутковатый образ из будущего. Я словно наяву увидел, как этот благообразный человек приглашает на мирные переговоры непокорных старейшин башкиров в специально срубленную прямо посреди замерзшей реки избу. Те с достоинством заходят внутрь… и их тут же, без единого выстрела, хладнокровно топят в заранее подготовленной широкой проруби прямо под половицами. Да, именно таким безжалостным образом Иван Неплюев решал «национальный вопрос» в иной реальности, жестоко подавляя восстание башкиров где-то в начале сороковых годов. Будущий знаменитый основатель Оренбурга. Вернее, строитель нового Оренбурга, возведенного взамен того первого, что был дотла сожжен кочевниками. Он был жестким человеком.

И ведь только сейчас, столкнувшись с этим человеком лицом к лицу и услышав его имя, я начал выхватывать из памяти эти обрывочные образы своего «прошлого будущего». В моем времени, во время командировки в Оренбург, местные краеведы мне все уши прожужжали о великом государственнике Неплюеве.

— Ваше императорское величество, покорнейше прошу простить меня. И если будет вам угодно, любое наказание от вас приму с благоговением, но… я дал нерушимое слово всем, кто тайно выдал мне эти сведения, что им ничего не грозит, — прервав мои размышления, вновь подал голос Неплюев.