Избавившись от мешка, вор припустил почти бегом, шаг у него вытянулся чуть не вдвое, и тянул он в сторону от лагеря, к окраине резерваций. Когда я выбрался на опушку и увидел над крышами нижнего квартала дым, то выругался вслух.

— Опять резервации, чтоб их!

После поджога вышло точно так же, когда след армейских ботинок перешел в лыжню и та привела меня прямиком в нищие кварталы, а я потом долго ломал голову, какого рожна имперцу понадобилось среди эльфийской бедноты. Тогда же и появилась мысль, что поджигателем мог быть местный.

Квартал сперва дал о себе знать носу и ушам. Жрецы жгли на жаровнях травы, дым стлался по улице и горчил в горле полынью, а под ним стоял дух кислой капусты и нечистот, оттаявших у жаровен, так что я поневоле задышал ртом. За тонкими стенами кашляли на разные голоса и где-то плакал ребенок, а с соседнего двора доносился стук топора, который попадал по чурке через раз. Нищету я повидал и в своем мире, в деревнях девяностых, и здесь было то же самое, только уши у всех длиннее.

На имперца косились из каждой двери, а молодая эльфийка, развешивавшая тряпье, схватила мальчонку за руку и утащила в дом так быстро, что тряпка упала в грязь. Шагов через двадцать дорогу мне загородил пожилой эльф и поставил свое ведро посреди тропы.

— Чего имперцу на нашей улице надо? — спросил он по-эльфийски, глядя мне в переносицу.

Ответил я ему тоже по-эльфийски, не задумываясь.

— Вора ищу. Он лекарей обокрал, тех, что ваших лечат.

Старик сплюнул в снег мне под ноги и глаз при этом не отвел.

— Воров у нас полквартала, имперец. Выбирай любого.

Ведро он все же поднял и отступил к забору, и по тому, как быстро он отвернулся, я понял, что связываться со мной ему хочется еще меньше, чем пускать.

Дальше след начал бледнеть, и подсветка тускнела у меня перед глазами с каждым десятком шагов. У колодца, где водоносы плескали ведрами и на жаровнях топили снег, улица превратилась в черную кашу из талой воды с золой, истоптанную сотнями ног, и посреди нее подсветка мигнула и погасла.

[След утерян. Благодарим за проявленное усердие.]

Площадку я обошел кругом три раза, как приучил себя еще в тайге, вглядываясь в края, где снег лежал целым, но ни один след не выходил из этой каши наружу. От досады и злобы я пнул ледяное месиво, и оно плеснуло мне на штанину до колена.

— Твою ж мать, — процедил я сквозь зубы.

Счищая грязь рукавицей, я сообразил наконец, в чем тут дело. Вор пришел сюда нарочно, потому что здесь любой след умирает, и поджигатель в прошлый раз сделал то же самое. Либо он откровенный параноик, либо что-то знает. Хотя, в деле, в которое этот нерадивый мне поджигатель полез, нельзя быть расхлябанным. Отсюда и вся предосторожность да хитрость.

Вспомнился мне и Даздраил, который после поджога обещал помочь найти диверсанта, и, решив при случае спросить, не видели ли его люди кого ночью на окраине, я повернул к лагерю.

Золотова я нашел у палатки снабжения, где он пересчитывал ящики, тыча в каждый пальцем и шевеля губами, и заодно ругался с водителем из-за баллонов.

— Шесть! Я заказывал восемь, понимаете? — Он хлопнул ладонью по планшету. — Кто мне ответит за два баллона?

Заметив меня, Золотов дернулся и прижал планшет к груди, и хороших новостей от меня он, судя по лицу, не ждал. Я отвел его за угол палатки и начал выкладывать по порядку, загибая пальцы.

— Вор знал, что трава у Лариэль. А принесли мы ее за полночь, когда весь лагерь спал. Выходит, он видел нас и сам не спал.

— Мало ли, курить кто вышел… — Золотов оглянулся на палатки персонала.

— Дальше, — отмахнуться я ему не дал и загнул второй палец. — Он выждал, пока дежурные разойдутся, а когда они расходятся, знает только тот, кто живет по вашему распорядку. Шкаф вскрыл тихо, мешок мне по пояс пронес мимо постов, и никто на него не глянул. А на кого у вас не глядят? На своих, кто примелькался.

Золотов открыл было рот, но я загнул третий палец.

— Траву он сбросил в лесу, чтобы с поличным не попасться. Мешок при этом унес с собой, и лежит он где-то тут, в лагере, если не спалил где-нибудь. Следы утопил в резервациях, как и тогда с поджигателем. Свой это, доктор, и следаков надо вызывать.

Лицо у Золотова пошло пятнами, и заговорил он быстро, глотая окончания.

— Да вы понимаете, что говорите? Люди у меня проверенные, все по контракту. Приедут следователи, начнутся допросы, а лечить кто будет? А эльфы? Узнают, что среди лекарей вредитель, тут после пожара опять толпа соберется. И отвечать за лагерь мне, понимаете⁈ Мне!

Пальцы его бегали по краю планшета, и я слушал, стиснув зубы, потому что по-своему он был прав.

— Эльфы узнают все равно, шила в мешке не утаишь. Пускай лучше следователи найдут вора раньше, чем эльфы решат, что им вредит вся Империя. А в другой раз он сопрет сыворотку или палату подпалит вместе с больными, и отвечать придется уже не за баллоны.

Говоря это, я прикидывал, кого пришлют из Канцелярии, и надеялся на толковых, а там, глядишь, и Ольга Владимировна приедет.

Золотов помолчал, глядя на ряд палаток, и вытер лоб ладонью, хотя на морозе потеть было не с чего.

— Ну и что тут поделаешь… Передам в Канцелярию сейчас же, а к Лариэль охранника поставлю. И до приезда следователей никому в лагере ни слова, слышите?

— Мне шум нужен еще меньше, чем вам.

Тут мы с ним наконец сошлись, потому как мне ни к чему было, чтобы вор насторожился раньше времени, а Золотову тишина требовалась позарез. Он сунул планшет под мышку и засеменил к своей палатке, где стоял ретранслятор, а я пошел к Лариэль.

Еще с порога я услышал, что в палатке давно молчат и звякают одни склянки. Лариэль разбирала уцелевшее на полках и подписывала банки маркером, глаза у нее были красные, зато руки не останавливались ни на минуту. Наира сидела на ящике у входа с пистолетом и разглядывала брезентовую стену так пристально, что я бы на месте стены смутился.

— Нашел я твою траву, — сказал я, стягивая рукавицы. — В лесу, в яме под выворотнем, лапником закидана. Только не светится она, как вчера, серая вся, и есть ли с нее толк, не знаю.

Лариэль обернулась так резко, что банка у нее в руке стукнула о полку и едва не вылетела.

— Под снегом? Глубоко? Лапник сверху был?

— Был. Снегу на ладонь, может, чуть больше.

Поставив банку, она вытерла руки о фартук и заговорила ровно, по-деловому.

— Все дело в соке, он держится в стеблях, и пока стебель не промерз насквозь, сок живой. Промерзнет, лед порвет клетки, и тогда уже точно толку ноль, а раз снег с лапником ее укрыли, то и использовать ее еще можно, только чем быстрее соберем, тем лучше!

Тут мне вспомнился дед Тимофей, приговаривавший по осени, что снег озимым шуба, под ним не мерзнут, и медовый запах над ямой встал в голове на свое место. Я крякнул и поскреб затылок, ведь трава под своей шубой еще жила, а я, старый дурень, уже записал ее в сено. Как говорится, век живи и век учись.

Наира поднялась раньше, чем я успел открыть рот, сунула пистолет в кобуру и принялась сгребать с полки холщовые мешки.

— Ну и что стоим? — спросила она, глянув искоса. — Пока вы лясы точите, там вся звездница промерзнет насквозь. Шевелитесь.

Лариэль посмотрела на нее с благодарностью, на что Наира тут же отвела смущенный взгляд. Я усмехнулся про себя, прикинув, что старается она ради своего народа, ради тех самых коек на нижних ярусах, а заодно, сдается мне, и ради того, чтобы никто не подумал, что она до сих пор ревнует.

— Коврик возьму, — Лариэль вытащила из-под койки знакомый сверток. — Укутаем пучки, чтобы по дороге не прихватило. Нагрев поставлю на самый слабый, резкое тепло ее тоже убьет.

Охранник от Золотова уже переминался у входа, парень в бушлате, старательно делавший вид, что стоит здесь с утра. Вышли мы втроем и пешком двинулись к лесу, я впереди, как единственный, кто знал дорогу к выворотню, а за мной Лариэль с ковриком и Наира с охапкой мешков.