Удар пришелся в землю где-то в глубине леса, и у Рурка подогнулись колени, там, в видении, и здесь, под дубом, на самом деле. Камень, светившийся изнутри, крошился еще на лету, и от него сыпались искры, падали в чащу, в овраги, на поляны и под корни. Сам камень, вернее, то, что от него осталось, ушел в землю, и земля сомкнулась над ним.

Годы замелькали перед ним, сменяя друг друга. Там, где упала искра, к весне проклюнулась неказистая травка, пучок, другой, и по ночам на ней раскрывались белые звездочки.

Где осколок был покрупнее, травы вырастало больше, а над тем местом, куда ушел в землю сам камень, в глуши, куда не забредал ни один двуногий, она поднялась сплошным ковром, и ковер этот светился так, что ночью было светло, словно в день.

Видение дрогнуло и показало то же место, только сегодняшнее. Земля вокруг лежала больная, в серых пятнах, и пахла так, что у Рурка задрожали ноздри. Ручей, бежавший когда-то через поляну, стоял мертвый, и ни одна птица к нему не спускалась.

По краям этой земли бродили волки да кабаны, худые, со свалявшейся шерстью, и в глазах у них не было ничего, кроме голода. В самой глубине, над камнем, мелькнули огоньки, крошечные, как светляки в летнюю ночь, и одна фигурка размером с кулачок повернула голову в сторону Рурка, и видение погасло.

Олень стоял под дубом, широко расставив ноги, чтобы не упасть, и бока у него ходили ходуном. Колени тряслись мелкой дрожью, во рту пересохло, а копыта никак не хотели чувствовать опору. Сойка смотрела на него сверху одним глазом и молчала, что случалось с ней нечасто.

Отдышавшись, Рурк опустил голову так низко, что рога коснулись снега у самых корней, и постоял так, пока дрожь не ушла из ног. Дуб ничего больше не сказал, только скрипнул ветвями, и олень принял этот скрип за прощание.

Обратно в чащу он шел медленно, оставляя за собой в мокром снегу глубокие следы. Дорогу к камню он теперь знал до последнего оврага. Не знал он только, как провести по ней двуногого через больную землю и мимо тех, кто бродит по ее краям, если сам Рурк, на той земле не продержался бы и дня.

Наира ждала меня у подножия, переминаясь с ноги на ногу, и капюшон у нее был натянут все так же до самого носа. При стражниках на нижней площадке спрашивать ничего не стала, только мотнула подбородком на гравиборды, прислоненные к корню. Выбирались мы окружным путем, по краю нижнего квартала, где из окон кашляли, и я нарочно не сбавлял ходу, чтобы поскорее оставить этот кашель за спиной. Мокрый снег к вечеру стало прихватывать морозцем, солнце скатилось за ельник, окрашивая верхушки, и к посту мы подлетели, когда над крышей уже зажглась первая звезда.

На кухне Наира стянула капюшон, и уши у нее, отходя с мороза, налились розовым.

— Ну? Что сказал этот хлыщ?

Я пересказал ей, что видел стражник у колодца, про эльфийский плащ, про светлые волосы и короткие уши, про куртку медгородка под плащом. Наира слушала, сжав губы, и с каждым словом все крепче стискивала кружку, пока я не стал переживать, что кружка вот-вот лопнет.

— Так чего мы сидим? Светлых в лагере по пальцам пересчитать. Поехали сейчас же, я каждого возьму за шиворот и спрошу, где он был ночью.

— Обождем, — сказал я спокойно и придвинул к себе сахарницу.

— Чего ждать? — Наира уперлась ладонями в стол и нависла надо мной. — Пока он в очередной раз попытается что-то поджечь или траву вышвырнет?

— Чтобы дров не наломать, — я отхлебнул чаю, обжегся и подул в кружку. — Сунемся туда на ночь глядя, весь лагерь встанет на уши, и наш поджигатель затихарится. Тогда мы точно нифига не узнаем. Сегодня я закрою один вопрос — расчет, а уж потом займусь этим товарищем. —

Про лаборанта с проседью я промолчал. Скажи я о нем Наире, она бы до утра не дотерпела. Брать же человека за шиворот за одни бегающие глаза я и сам бы не стал.

— Что за расчет? — Наира прищурилась и села напротив.

— Ночью у руин. Люди Даздраила принесут деньги за лекарства.

Наира со стуком поставила кружку.

— Я с тобой.

— Нет, — я покачал головой и полез ложкой в сахарницу.

— Почему это?

— Потому что увидят тебя рядом со мной, и у Даздраила на нас обоих появится еще один крючок. На тебя одну у него их и так хватает.

— Я от него уже сбежала, а от его подручных и каких-то там контрабандистов прятаться не стану! — она хлопнула ладонью по столу, и ложка в моей кружке звякнула.

— Вот и не напоминай ему лишний раз об этом и не давай поводов. Мы пускай и работаем сейчас сообща из-за общего интереса, но лучше перестраховаться, — сказал я и размешал сахар, не поднимая глаз.

Уши у нее стали пунцовые до самых кончиков, она отвернулась к окну и забурчала по-эльфийски, вполголоса, но так, чтобы я разобрал каждое слово. Слова там были такие, что внукам я их повторять не стану.

Эх… вот так и влияю я на всяких скромных эльфиек. Сначала строят из себя приличных, затем полураздетые бегают, а потом на эльфийский матерный переходят…

Под столом меня тем временем дергали за штанину. У-ук вылез оттуда, уставился на меня глазищами в пол-морды и зачастил скороговоркой.

— Бесшерстный, бесшерстный, а колбаска есть? А то длинноухая не дает, говорит, кончилась, а она не кончилась, она в холодильнике лежит, я нюхал, во-о-от такая лежит!

Наира, не оборачиваясь, отломила от горбушки корку и сунула ему, и У-ук, обиженно сопя, утащил ее обратно под стол, где тут же захрустел у меня в ногах.

Домой я добрался уже по темноте, и до полуночи успел поесть и вздремнуть часок в кресле. Ящики стояли в погребе у потайной двери, там, где я их оставил, когда СоВа их прислал, и за эти дни на крышках успела осесть пыль. Я вынул кирпич, отвел дверь и посветил фонарем в тоннель, откуда пахнуло сырой глиной и мышами. Ящики были тяжелые, с ампулами и склянками, переложенными стружкой, и нести их приходилось по одному, согнувшись под низким сводом, чтобы не приложиться затылком о балку.

К пятнадцатому уровню Система сделала меня в разы сильнее, крепче и выносливее, и ящики я подхватывал легко, однако на четвертой ходке рубаха все равно прилипла к спине, а в груди засвистело на каждом вдохе. Таскал я однажды Нинке картошку из погреба, мешков двадцать за вечер, и под конец так же клял и погреб, и картошку, и себя самого за то, что вообще женился.

Наверху, у руин храма Лесной Матери, мороз сразу схватил мокрую от пота спину. Снег на обломках колонн лежал шапками, алтарь у дальней стены замело до половины, и ящики я составил у его подножия, где ветер не крутил завирухи. Потом сел на крайний, расстегнул ворот и долго отдыхивался, глядя, как пар изо рта уходит вверх. Нервозности я не испытывал, поскольку с этими ребятами мы виделись уже не раз, и хлопцы они были, в общем, нормальные.

Смущало меня другое. Деньги шли от самого Даздраила, и с носильщиками вполне мог явиться он сам или кто-нибудь из его ближних, и хрен его знает, как они себя поведут.

Сани я услышал раньше чем увидел. Полозья скрипели по насту тяжело и неровно, будто тянули их непривычные к тому руки, и вскоре из-за деревьев показались двое эльфов в латаных куртках нижнего квартала, впряженные в постромки. Один из них кашлял в рукав, сгибаясь пополам. Позади, приподнимая полу плаща над снегом, шел третий в подбитом куницей плаще и серебряной нитью по вороту.

Его я узнал, едва он шагнул в луч моего фонаря — распорядитель, который днем стоял за занавесом в доме Даздраила и слышал «товар уже у меня». Видно, никому другому лорд теперь не доверял.

— Доброй ночи, господин Багрицкий, — он слегка наклонил голову, обведя взглядом обломки и снег. — Иллиандр, распорядитель дома лорда Даздраила. Лорд поручил это дело мне лично.

Имя его я уже слыхал однажды, когда сидел с У-уком за дверью спальни, а Наира выставляла этого гостя за порог под дулом пистолета. Голос у него был гладкий, и слова он выговаривал с легкой надменностью.

— Товар вот, — я кивнул на ящики. — Деньги?