Шкаф в палатке стоял у дальней стены, и замок на нем оказался крепче, чем рассчитывал Януш. Он долго возился с монтировкой, которую взял в ящике у генераторов, пробовал подцепить петлю то снизу, то сбоку, стараясь не шуметь, и пот тек у него из-под шапки, хотя в палатке было не так уж тепло. Потом налег на монтировку всем весом. Петля взвизгнула, металл вывернуло, и дверца отошла. Лаборант замер и слушал секунд двадцать, но на внезапный звук так никто и не обратил внимания.

Януш ругнулся, прекрасно понимая, что предварительно следовало бы устроить диверсию на другом конце медгородка, чтобы оттянуть внимание, но было поздно.

К счастью для него, обошлось.

Мешок оказался тяжелее, чем он думал. Свет лез сквозь холстину, и Януш закутал мешок в старую куртку, прихваченную на всякий случай, а потом отнес к себе. Там он переобулся. Армейские ботинки, в которых он был в ночь пожара, давно сгорели в печке у генераторов, и теперь он ходил в казенных, со склада, точно таких же, как у половины городка. Поверх куртки он натянул длинный эльфийский плащ с капюшоном, купленный еще в прошлый раз у старьевщика на нижних ярусах, и вышел через дыру в заборе за складом, о которой знал только он.

Шел он долго, туда, где лес становился гуще, а снег глубже, и то и дело проваливался по колено, тихо ругаясь по-польски. Наконец он вышел к оврагу, на дне которого чернел бурелом и ни разу не ступала ничья нога. Мешок он вытряхнул вниз и проследил, как светящиеся стебли рассыпаются по снегу и уходят в щели между стволами. Сверху он сбросил несколько пластов снега, пока внизу не погасло последнее белое пятнышко.

Возвращаться прямой дорогой было нельзя. После пожара в городке появился этот дозорный, который умел читать следы, и Кавинский сам видел, как тот полдня ползал на коленях вокруг сгоревших палаток. Значит, и на этот раз кто-нибудь пойдет по следу. Пусть идет.

В прошлый раз след привел в Резервации, и в Резервациях же он оборвется сейчас.

К окраине нижних ярусов Януш вышел, когда небо начало сереть. Капюшон он натянул так низко, что видел только землю под ногами, ссутулился и пошел шаркающей походкой, какой ходили здешние старики. Уши его под капюшоном были совсем человеческие, круглые, и он знал, что первый же порыв ветра может его выдать. Потому он держался стен и теней, обходил костры, у которых грелись кучки эльфов, и ни разу не поднял головы.

Пахло здесь дымом и нечистотами. Дышать приходилось через рот, отсчитывая повороты, которые выучил еще в ночь пожара.

Кавинский спустился еще на два пролета и повернул в знакомый проход, откуда до старых руин и пустыря за ними было рукой подать. Он уже прикидывал, как обойдет городок со стороны оврага и вернется к себе еще до утренней смены, когда сверху, с лестницы, которую он только что прошел, долетел крик.

— Хватайте его!

У ряда палаток персонала ночной след растворился в общей тропе, и сколько я ни водил глазами по снегу, толку из этого не выходило. За утро здесь натоптали санитары и водители, ходившие все как один в казенных ботинках с одинаковым рисунком на подошве, и ночной гость затерялся среди них с концами.

Из палат тянуло хлоркой, от генераторов соляркой, и гудели они так нудно, что голоса от полевой кухни долетали до меня обрывками, а ветер нес оттуда пригоревшей кашей. Вор был где-то здесь, среди этих людей, и сопел, поди, в одной из палаток под одеялом, а может, стоял в очереди за кашей и поглядывал на меня поверх миски.

Ломать глаза об эту толчею я не стал и пошел в обход ряда по внешнему краю, где снег лежал нетронутым. Так в тайге берут зверя в оклад, когда он заляжет в густом ельнике, обходят участок кругом и смотрят, где след выходит наружу, ведь кто вошел, тот где-то и вышел.

У бочек с горючим за задним рядом я нашел то, ради чего затевал обход. Ночной след уходил из лагеря к лесу, утренний снежок припорошил его так, что глаз скользил мимо, но Система своего не упустила.

[???,???, около девяти часов назад]

Присев на корточки, я прочитал след уже своими глазами. Пятка уходила глубоко, шаг был короткий, и, стало быть, человек тащил на спине тяжелое. Плечи у меня тут же заныли, вспомнив лямку мешка, который я ночью нес до стола со склянками.

Сзади заскрипел снег, и по легкому шагу я понял, что Наира все-таки увязалась за мной.

— Нашел? — Она заглянула мне через плечо.

— Ушел он в лес, с грузом. Пойду гляну, куда донес.

— Я с тобой.

— Ты останешься с Лариэль, — сказал я, поднимаясь. — Вор свой, лагерный, он может вернуться к палатке поглядеть, что там да как, и, если увидит, что она одна, может и чего похуже учудить. К шкафу никого не подпускай до следователей.

— Я тебе что, нянька, что ли? — возмутилась она тут же. — И ты в итоге сам один пойдешь даже без Миши? А если он там с ружьем сидит?

— Один следопыт и шумит меньше, и следов меньше оставляет.

Наира поджала губы, и я уже приготовился к новому заходу, но она только фыркнула.

— Иди уж, следопыт. Заблудишься, по сугробам искать не пойду.

Гравиборд пришлось оставить в лагере, потому что с доски след не прочитать, несет она слишком быстро, и отпечатки внизу сливаются в серую ленту.

В лесу мороз сразу взялся за ноздри, и дышать я стал реже, чтобы не обжигать грудь. Гул генераторов за спиной слабел, покуда не пропал совсем, и остался только скрип снега под сапогами да цепочка следов, подсвеченная Системой.

По следу я сразу понял, что человек этот городской и в лесу чужой. Сухие ветки он ломал, не глядя под ноги, и валежину обходил с той стороны, где намело по колено. В одном месте он провалился в присыпанную канаву, и в снегу остался отпечаток колена с ямкой от ладони рядом. Чуть дальше он отдыхал, привалившись к березе, и рукавица содрала с коры полосу инея.

Мешок он перекладывал с плеча на плечо, это было видно по сбитому шагу, который то тянул вправо, то снова выравнивался. Так у нас ходили браконьеры, когда тащили ворованного лося, вбивали пятку в снег и материли всю дорогу и лося, и егеря, на чьем участке его завалили.

Дурнем я бы его все же не назвал, раз открытую поляну, которую из лагеря видно как на ладони, он обошел краем ельника, хотя напрямик вышло бы вдвое короче. В лесу он, стало быть, смыслил мало, зато голова на плечах у него имелась, и думала эта голова заранее. И если воришка с поджигателем один и тот же человек, то смекалке можно только позавидовать. Плутать он тоже умел.

У вывороченной ели, под задранным корневищем, снег был истоптан кругом, а дальше шаг сделался легким и длинным, и я понял, что груз сбросили здесь. В яме бугрился холмик, закиданный лапником, и сверху его припорошил утренний снежок. Если бы не эти нюансы, то не нашел бы я траву ни при каких раскладах.

Я разгреб лапник рукавицей, и под ним открылась звездница, вытряхнутая из мешка. Звездочки закрылись, стебли посерели, как прошлогодний тысячелистник на чердаке, и нигде не теплилось ни искры. Ладони я свел домиком над стеблями, чтобы сделать им темноту, и долго смотрел в щель между пальцами, но и там было серо. Нагнувшись к самой куче, я понюхал ее, и медом потянуло едва-едва, слабее, чем ночью, да и мороз почти забивал этот запах. Сдохла трава, решил я, выпрямляясь.

Мешка в яме не нашлось, сколько я ни шарил под корневищем, и выходило, что вор унес холстину обратно с собой. Не хотел, значит, чтобы мешок Лариэль нашли рядом с травой, и думал наперед. Где-то в лагере, в чьей-то палатке, лежала теперь эта холстина, и это была первая за утро зацепка, которую можно потрогать руками.

Скрипнув зубами, я сжал пальцы в рукавице в кулак. Перед глазами встали лазареты нижних ярусов с койками впритык, и я прикидывал, скольких оттуда это сено уже не поднимет.

Место я запомнил по приметам. Ель легла корнями к склону, сбегавшему в овраг, справа от нее торчала сосна с расщепом от старой молнии, и яму я теперь отыскал бы и в сумерках. Лариэль я решил рассказать все как есть, пускай сама смотрит, на что сгодится пожухшая звездница, на то она и фармацевт с университетом. Тащить траву было не в чем, да и след был свежий и ждать меня не собирался, тогда как куча из ямы никуда не убежит. Поэтому я пошел дальше по легкому шагу.