— Дышит, — сказал он. — Раза два открывал глаза, но впал в бред. Смысла сейчас допрашивать нет. Тот где?

— Волки задрали, — сказал я.

Громов посмотрел на меня долгим взглядом, потом на Мишу, но спрашивать не стал. Наира хмыкнула и пробормотала на своем, что туда ему и дорога.

На дне саней лежала свернутая рогожа, которой, видно, собирались укрыть лаборанта, только уже мертвого. Мы вдвоем с Наирой подняли его, кряхтя, уложили на дно и укрыли рогожей до подбородка. Громов свое пальто забрал обратно и накинул на плечи, но так и оставил нараспашку.

Веревку от саней я пропустил Мише под передними лапами и завязал узлом у него на загривке.

— Енто пошто я аки лошадь-то? — Миша оглянулся на сани и обиженно засопел. — Сперва верхом, теперь в оглоблях. Скоро и пахать заставишь, егерюшка?

— Поехали уже, — сказал я. — А то из Миши в Бормотуна перекрещу.

— Ладново, — проворчал Миша и налег грудью на веревку. — Токмо ежели опять гром-палка буит, я тебе енти сани брошу. И никакие ахалаи-махалаи не помогут меня вперед припустить!

Из оврага Миша тянул, а мы с Наирой толкали сзади, упираясь плечами в борт, и Громов брел рядом, держась за край саней. Поверху, по ельнику, сани пошли ровно, и лаборант на дне только покачивался. Небо над елками было еще черное, звездное, и снег под ногами визжал на морозе.

Где-то на полпути лаборант заворочался под рогожей и открыл глаза. Смотрел он сперва в небо, потом на меня, шагавшего рядом, и губы у него зашевелились. Я наклонился.

— Мне обещали, — выдавил он с хрипом, по слову, и на каждом слове у него в груди свистело. — Вывести… достойно.

— Да-да, — сказал я. — Вот вас и вывели.

Он закрыл глаза и больше не заговаривал. До самой опушки я думал, кто ему это обещал и чем этот обещавший сейчас занят.

Впереди между стволами замаячили фонари лагеря, потянуло гарью, и Миша зафыркал, но веревку не бросил.

К воротам медгородка мы подошли когда до рассвета было еще далеко. Над лагерем стоял дым, ветер гнал его низко, через забор, и от гари першило в горле. У ворот горели фонари на столбах, и под фонарями толпился народ, санитары в закопченных халатах поверх бушлатов, солдаты, кто-то с ведром, так и не выпущенным из рук. Гудели они так, что я разобрал слова еще издали.

— Длинного видали, в ихнем плаще!

— Да эльфы это, кто ж еще! Сначала траву сперли, теперь лабораторию запалили!

За воротами, на дороге, лицом к лагерю стояли эльфы, десяток стражников Даздраила с винтовками, и впереди них я разглядел Иллиандра. Против них, по эту сторону ворот, выстроились солдаты, а посередине, между теми и другими, стояла Ольга в распахнутом полушубке, с канцелярскими за спиной. Закутанная в одеяло Лариэль сидела на ящике у караулки, и двое солдат стояли при ней. Похоже, зарево видели и в Резервациях, и лорд прислал своего человека разобраться, кого тут жгли и кого собираются вешать.

Первыми нас заметили эльфы, когда мы вышли на дорогу, и строй их попятился, пропуская медведя с санями в самые ворота. По эту сторону кто-то из солдат вскинул автомат, и я поднял руку.

— Свой! Не трогать!

Из-за солдатских спин кто-то ткнул пальцем в Наиру, и гул пошел гуще. Наира шла рядом со мной и смотрела прямо перед собой.

— Егор Дмитриевич, — Ольга шагнула нам навстречу, и голос у нее был сорван до хрипа, еще с пожара. — Где вас носило? И что это?

Отвечать я не стал. Мишу я остановил под самым фонарем, чтобы видели все, и сдернул с саней рогожу.

Свет упал на эльфийский плащ и на бритое синеватое лицо с запекшейся кровью у рта. Полу плаща я откинул сам, и под ней все увидели куртку медгородка с нашивкой на рукаве, какую тут носили представители персонала. Толпа сперва качнулась вперед, к саням, а потом замолчала. Какой-то санитар в первом ряду охнул и стянул с головы шапку.

Лариэль поднялась с ящика, придерживая одеяло на груди, подошла и наклонилась над санями.

— Пан Януш? — голос у нее дрогнул, и одеяло поползло с плеча.

Так я впервые услышал, как его зовут. Януш, стало быть, вежливый пан Януш, который подхватил у меня мешок с травой и надевал колпачок на ручку дольше, чем нужно. Я расстегнул маскхалат, вытащил свернутый холщовый мешок и протянул ей.

— Это ваше. Лежало у него в вещмешке на самом дне.

Лариэль развернула холстину, провела пальцами по шву у горловины и прижала мешок к груди вместе с одеялом. Губы у нее задрожали, и она отвернулась.

— Мой, — выдохнула она. — Я его сама штопала.

К саням, не переступая черты ворот, шагнул Иллиандр, а следом из строя вышел молодой стражник. Смотрел он долго, переводя взгляд с плаща на волосы и на короткие человеческие уши лаборанта, а потом быстро заговорил на своем, обращаясь к Иллиандру. Эльфийский я понимал как родной. У колодца, говорил он, был именно этот человек, и плащ на нем тот же, и волосы, и куртка.

— Пусть скажет громко и по-нашему, — сказал я Иллиандру. — Чтобы все слышали.

Иллиандр помедлил. Уши у него дрогнули, но лицо осталось гладким, и он коротко кивнул стражнику. Тот выпрямился, кашлянул и сказал по-нашему, с сильным акцентом, так, что слышно было до караулки.

— Этот человек был у колодца в нижнем квартале. В нашем плаще. Я видел его волосы и уши. И эту куртку.

В толпе кто-то крякнул, кто-то сплюнул в снег, и гул пошел другой, растерянный, и про эльфов в нем больше не кричали. Наира рядом со мной выдохнула.

— Отдайте его нам, — сказал Иллиандр. — Лорд Даздраил желает судить его сам. Он очернил своими действиями наш народ.

— Он имперец, и судить его будет Империя, — Ольга даже не повернула головы. — Никуда он не поедет.

Стражники за спиной Иллиандра переступили, скрипнув перчатками на винтовках, и солдаты по эту сторону ответили тем же, лязгнули затворами. Наира шагнула ближе ко мне, и плечо ее, прижатое к моему, закаменело.

— Иллиандр, — сказала она по-эльфийски, негромко и зло. — Повезешь его до Резерваций, и он у тебя на третьем повороте помрет. Кого тогда лорд судить будет, сани?

Иллиандр скользнул по ней взглядом, не задержавшись, и снова повернулся ко мне.

— Ваше слово, господин Багрицкий?

Я помолчал. Пальцы на правой руке, которая все это время оставалась на открытом морозе ныли.

— Скажите мне, кто вашему лорду нужен, — сказал я. — Тот, кто хотел выставить эльфов злодеями и извести ваш народ? Или всего лишь мелкий исполнитель?

Иллиандр молчал и мял пальцами край плаща. Видно, обратно с пустыми руками ему идти не хотелось, с мертвецом и того меньше.

— При допросе будет присутствовать представитель лорда Даздраила, — сказала Ольга, не дожидаясь, пока он ответит. — Все, что он скажет о вашем народе, ваш лорд узнает от своего человека. Даю слово.

— А я ручаюсь лично, — Громов вышел из-за саней и встал рядом с Ольгой. — Как десница. Надеюсь, для нынешнего Наместника мое слово достаточно веское?

Эльф перевел взгляд на Громова, задержал его на секунду, а потом медленно, в пояс, поклонился деснице.

Ольга повернулась к саням, к лаборанту, лежавшему с закрытыми глазами, и выпрямилась.

— Януш Кавинский, — произнесла она громко, на весь двор. — Вы задержаны Канцелярией по делу о краже и поджоге. Допрашивать вас будут как только сможете говорить.

Януш Кавинский даже не шевельнулся. Двое санитаров переложили его на носилки и бегом понесли к медпункту, Ольга кивнула канцелярским, и те пошли следом. Я дошел с ними до медпункта и постоял у входа, слушая, как врач за пологом ругается, вынимая из него пулю. Когда у полога выставили двоих часовых с автоматами, у меня наконец подкосились ноги, и я сел на ящик рядом, и кто-то сунул мне в руки кружку с горячим чаем.

Заснул я в штабной палатке, на лавке у печки, куда меня отвела Ольга, и даже сапог не снял. Разбудил меня топот и холод из распахнутого полога. Снаружи серело, печка прогорела, а у входа топтался молоденький канцелярский с бледным до синевы лицом.

— Ольга Владимировна, — выдохнул он. — Там Кавинский.