Фрэнк заспорил насчет снега. Он считал себя авторитетом в таких вопросах. Он любил лыжи, гольф и парус и всегда умел с толком провести отпуск. Фрэнк Харрингтон ждал отставки, ради которой он фактически работал напряженно всю жизнь. Фигурой он походил на военного, на обветренном лице выделялись ухоженные усы. В отличие от Брета, прибывшего на уик-энд все в том же костюме, в котором он ходит на работу, Фрэнк был одет со всей тщательностью, как принято одеваться для уик-энда в высших английских кругах: брюки строгого покроя, свитер цвета хаки и под воротом помятой рубашки – шейный платок.

– Февраль, – говорил Фрэнк, – лучшее время для горных лыж, куда бы вы ни поехали.

Я обратил внимание, как Брет смотрит на фон Мунте, который своим потоком высококлассной информации вывел Брета на самый высокий уровень в департаменте. А теперь стол Брета заперт и его высокое положение под угрозой с того момента, как этот пожилой человек был вынужден бежать. Теперь два человека осматривали друг друга, как боксеры на ринге.

Разговор стал более серьезным, когда он коснулся такого вопроса, как объединение Германии.

– Как глубоко проникла в Восточную Германию философия коммунизма? – обратился Брет к фон Мунте.

– Философия… – резко прервал его Сайлес. – Я воспринимаю коммунизм как извращенную форму религии: непогрешимый Кремль, непогрешимый Ватикан – и никакой философии.

Он был счастлив, что с ним здесь фон Мунте. Я понял это по его голосу.

Фон Мунте не принял этой смысловой сентенции и грустно заметил:

– Способ, при помощи которого Сталин отобрал у Германии Силезию, Померанию и Восточную Пруссию, делает невозможным для многих немцев считать СССР дружественной страной.

– Все это было так давно, – сказал Брет. – О каких немцах мы с вами говорим? Разве мы видим молодых немцев, которые в слезах и с криками боли тоскуют о потерянных территориях?

Он улыбнулся. В этом обдуманном провокационном высказывании был весь Брет. В его мягких манерах сначала всегда было местное «обезболивание», а потом удар от его резких суждений, как от ланцета.

Фон Мунте оставался очень спокойным. Было ли это следствием лет, проведенных в банке, или лет, прожитых при коммунизме?

– Вы, англичане, приравниваете наши восточные земли к имперской Индии. А французы считают, что те из нас, которые выступают за восстановление Германии в границах Восточной Пруссии, похожи на французские ультра, которые снова хотят управлять Алжиром из Парижа.

– Совершенно верно, – сказал Брет. Он улыбнулся каким-то своим мыслям и положил в рот кусочек утки.

Фон Мунте кивнул.

– Но наши восточные земли всегда были германскими и служили важным звеном в связях Европы с Востоком. В культурном, психологическом и коммерческом аспектах восточные земли Германии, именно они, а не Польша, являлись и буфером и связью с Россией. Фридрих Великий, Йорк и Бисмарк – все немцы, которые заключали важные союзы с Востоком, – были сами с Востока и родились на восточном берегу Эльбы.

Он подождал немного и обвел глазами сидящих за столом. Было ясно, что он хочет еще что-то сказать.

– Царь Александр I и его наследник Николай были больше немцами, чем русскими, и оба женились на германских принцессах. А Бисмарк, который постоянно защищал русские интересы, даже в ущерб германо-австрийским отношениям?

– Да, – сардонически заметил Брет. – Вам остается только упомянуть Карла Маркса, который родился в Германии.

На какой-то момент мне показалось, что фон Мунте собирается серьезно ответить на эту шутку и оказаться в глупом положении, но он достаточно долго прожил в атмосфере намеков и полуправды, чтобы распознать шутку. Он улыбнулся.

– А может ли быть продолжительным мир в Европе? – спросил Брет. – И теперь, если я могу доверять своим ушам, вы, кажется, сказали, что Германия все еще имеет территориальные притязания?

Для Брета такой разговор был игрой, но бедный старый фон Мунте не мог в это играть.

– На наши старые земли, – флегматично ответил фон Мунте.

– На Польшу и часть России, – добавил Брет. – Если говорить точно.

Сайлес налил всем своего восхитительного «шато пальмер», стараясь хоть немного утихомирить страсти.

– Ведь вы из Померании, Вальтер?

Это было приглашением перейти от разговора на современные темы к истории семьи фон Мунте, которую Сайлес знал досконально.

– Я родился в Фалькенбурге. У отца там было довольно большое поместье.

– Это недалеко от Балтийского моря, – уточнил Брет, показывая, что готов идти на примирение.

– Померания, – сказал фон Мунте. – Вам она знакома, Бернард? – Он обратился ко мне, потому что я больше всех подходил на роль соотечественника.

– Да, – ответил я. – Много озер и гор. Ее и называют Померанской Швейцарией, не так ли?

– Теперь уже нет.

– Красивые места, – сказал я. – Но, насколько мне помнится, там чертовски холодно, Вальтер.

– Приезжайте туда летом, – сказал фон Мунте. – Это одно из самых очаровательных мест в мире.

Я посмотрел на фрау фон Мунте. Мне показалось, что переезд на Запад стал для нее разочарованием. Ее английский был плох, и она неловко чувствовала себя в роли беженки. Когда разговор зашел о Померании, она оживилась, и ей хотелось его продолжить.

– Вы бывали там потом, Вальтер? – спросил Сайлес.

– Да, мы с женой ездили туда лет десять назад. Это была большая глупость. Никогда нельзя возвращаться на старые места.

– Расскажите нам об этом, – попросил Сайлес.

Сначала нам показалось, что все эти воспоминания доставляют фон Мунте боль, но после паузы он охотно рассказал нам о своей поездке.

– Это был какой-то кошмар, поехать на свою родину и увидеть, что она заселена исключительно иностранцами. Это было самое странное переживание в моей жизни – писать «место рождения – Фалькенбург» и потом «место назначения – Злоценик».

– Тот же город, только теперь с польским названием, – заметил Фрэнк Харрингтон. – Но вы должны были быть готовы к этому.

– Я был подготовлен в своем уме, а не в сердце, – ответил фон Мунте.

Он повернулся к жене и быстро повторил ей все это по-немецки. Она скорбно кивнула.

– Железнодорожная связь с Берлином там никогда не была хорошей, – продолжал фон Мунте. – Даже до войны надо было дважды пересаживаться. И мы поехали автобусом. Мы хотели одолжить где-нибудь автомобиль, но это оказалось невозможным. Автобусом мы поехали сначала в Нейштеттин, родной город жены. Мы с большим трудом отыскали дом, где она провела свои детские годы.

– А вы могли спросить по-польски, куда идти? – поинтересовался Фрэнк.

– Ни я, ни жена – мы не говорим по-польски, даже немного, – ответил фон Мунте. – И кроме того, моя жена жила на улице Германа Геринга. Я же не мог спросить, как туда пройти. – Он улыбнулся. – Но мы все-таки нашли. Более того, на улице, где она жила девочкой, мы даже встретили старую немку, которая помнила их семью. Это была необыкновенная удача, потому что там теперь живет лишь малая горсточка немцев.

– А в Фалькенбурге? – спросил Фрэнк.

– О, в моем любимом Злоценике мы не встретили ни одного человека, который говорил бы по-немецки. Я родился в загородном доме, у озера. Мы пошли в соседнюю деревню, и священник хотел нам помочь. Но там не оказалось никаких записей. Он даже одолжил мне велосипед, чтобы я мог съездить к нашему дому. Но все здания оказались разрушенными, и все поросло лесом. Единственное, что я смог узнать, это остатки двух фермерских строений. Но они находились довольно далеко от места, где стоял наш дом, в котором я родился. Священник обещал написать, если он найдет что-нибудь, но так и не написал.

– И вы больше никогда не ездили туда? – спросил Сайлес.

– Мы планировали съездить еще раз, но тут начались эти события в Польше. Массовые демонстрации в поддержку свободных профсоюзов и создание Солидарности преподносились нашей восточногерманской прессой как происки реакционных элементов, поддерживаемых западными фашистами. У нас очень немногие люди обсуждали эти польские события. И те, кто о них говорил, считали, что это направлено против русского засилья и из-за русских условия жизни ухудшатся не только в Восточной Германии, но и во всем Восточном блоке. Поляки стали непопулярными, и никто к ним не ездил. Вышло так, будто Польша превратилась из соседней страны в далекую страну, совсем на другом конце света.