– Вы замужем?

– Муж умер десять лет назад. Его фамилия Джонсон, но я снова взяла свою девичью фамилию.

– Дети?

– Дочь замужем.

– А где вы преподавали?

– Я была помощником учителя в Лондоне, но работы становилось все меньше и меньше. Последние несколько месяцев я была практически безработной.

– Вы знали, что находится в том конверте, который вы взяли из автомобиля вчера вечером?

– Я не стану напрасно тратить ваше время на всяческие извинения. Мне известно, что там были секретные сведения.

Она говорила все это совершенно спокойно, в манере школьного учителя.

– И вы знали, для кого это предназначено?

– Я хочу сделать заявление. Я уже говорила тому офицеру. Я настаиваю, чтобы меня отправили обратно в Англию, для встречи с кем-нибудь из английской службы безопасности. Там я сделаю полное заявление.

– Зачем? – спросил я. – Зачем вы так рветесь обратно в Англию? Вы русский агент, и мы оба это знаем. Какая разница, где вам предъявят обвинение?

– Я поступила глупо, – сказала она. – Теперь это понимаю.

– Вы это поняли до или после вашего задержания?

Она раздвинула губы в принужденной улыбке.

– Это был просто шок.

Она положила руки на стол. Они были белыми, но уже с теми коричневыми пятнами, которые появляются с возрастом. И там были пятна от никотина и от чернил на указательном и большом пальцах.

– Я не могу оправиться от шока. Представьте себе мое положение – сидеть здесь и смотреть, как люди из службы безопасности роются в моих вещах. У меня было достаточно времени, чтобы понять, как глупо я поступила. Я люблю Англию. Мой отец так меня воспитал, что я полюбила все английское.

Несмотря на это заявление, вскоре перешла на немецкий. Она не была ни немкой, ни англичанкой. Я понял, что у нее не было настоящих корней, и почувствовал что-то общее со мной.

Я сказал:

– А тот человек?

Она взглянула на меня и нахмурилась. Она ожидала поощрения, моей улыбки в ответ на ее улыбку или хотя бы намека на то, что ничего плохого с ней не случится.

– Человек… тот самый, который заставил вас совершить эту глупость?

Она уловила оттенок презрения в моем голосе.

– Нет, – сказала она. – Я сделала все это по своему разумению. Я вступила в партию пятнадцать лет назад. После смерти мужа я искала для себя какое-то дело. И стала активным членом союза учителей. И в один прекрасный день я решила идти до конца.

– А что это значит – идти до конца, миссис Миллер?

– Фамилия моего отца Мюллер. Я это говорю вам сама, потому что вы все равно узнаете. Гуго Мюллер. Он изменил фамилию на Миллер, когда принимал гражданство в Англии. Он очень хотел, чтобы мы все стали англичанами.

Она снова положила руки на стол и, когда говорила, не отрываясь смотрела на них. Было похоже, будто обвиняет свои руки в том, что они совершали поступки, которые она сама бы не одобрила.

– Мне поручали собирать посылки, смотреть за вещами и все такое. Потом я стала проводить встречи в моей лондонской квартире. Люди приходили поздней ночью – русские, чехи и другие, как правило, они не говорили ни по-английски, ни по-немецки. Иногда моряки, судя по их одежде. Мне всегда казалось, что они чертовски голодны. Как-то раз пришел мужчина, одетый как священник. Он говорил по-польски, но я усилием воли заставила себя его как-то понимать. Утром приходил человек и уводил их.

Она вздохнула и подняла на меня глаза, чтобы посмотреть, как я реагирую на ее признания.

– У меня была запасная спальня, – добавила она, как будто условия, в которых жили у нее эти люди, были для меня важнее, чем ее работа на КГБ.

Она снова замолчала, глядя на свои руки.

– Это все были дезертиры, – сказал я, чтобы побудить ее к дальнейшим высказываниям.

– Я не знаю, кто это был. Потом мне в почтовый ящик клали конверт с несколькими фунтами, но я делала все это не ради денег.

– А почему же вы делали это?

– Я принадлежала к марксистам и делала это ради идеи.

– А теперь?

– Они дурачили меня, – ответила она. – Заставляли меня делать эту грязную работу. Разве они заботились о том, что будет со мной, когда меня схватят? И где они теперь? Что же мне теперь делать?

Это звучало как жалоба женщины, оставленной любовником, а не как покаянная речь арестованного агента.

– Мне кажется, вам нравится роль мученицы, – сказал я. – Вот так работает эта система.

– Я дам вам имена и адреса. Я расскажу вам все, что знаю. – Она наклонилась ко мне. – Все это появится в газетах?

– А это имеет значение?

– Моя замужняя дочь живет в Канаде. Она вышла замуж за испанского юношу, с которым встретилась в отпуске. Они попросили канадское гражданство, но бумаги еще не пришли. Ужасно, если из-за меня разрушится их жизнь, они так счастливы вместе.

– А то, что вы давали приют для ваших русских друзей, когда все это кончилось?

Она пронзительно взглянула на меня, как бы удивившись, откуда я знаю о том, что все это кончилось.

– Не смешивайте два понятия, – продолжал я. – Давать временный приют – это была только предварительная задача, чтобы проверить, насколько вы надежны.

Она согласно кивнула.

– Два года назад, – сказала она тихо. – Возможно, два с половиной года.

– Ну и?..

– Я на неделю приехала в Берлин. Они платили за меня. Я поехала в Восточную Германию и провела неделю в тренировочном Центре. Все остальные курсанты были немцы, но вы уже знаете, что я говорю по-немецки хорошо. Мой отец всегда настаивал, чтобы я поддерживала свой немецкий когда возможно.

– Неделя в Потсдаме?

– В окрестностях Потсдама.

– Не пропустите что-то важное, миссис Миллер, – сказал я.

– Не пропущу, – ответила она нервно. – Я была там десять дней, изучала коротковолновые радиоустановки и все такое. Вы, наверное, знаете эти вещи.

– Да, я знаю эти вещи. Это тренировочный Центр для шпионов.

– Да, – прошептала она.

– И вы не собираетесь сказать мне, будто не понимали, что, вернувшись оттуда, стали подготовленным русским шпионом, миссис Миллер?

Она взглянула на меня.

– Я же говорила вам, что была убежденной марксисткой. И была вполне готова стать их шпионом. Я делала это ради всех угнетенных и голодных людей мира. Мне кажется, я и сейчас марксист-ленинец.

– Ну, тогда вы – неизлечимый романтик.

– Я делала то, что мне не нравится, и я, конечно, это понимала. Англия была добра ко мне. Но половина мира страдает от голода, и марксизм – единственный выход.

– Не учите меня, миссис Миллер, – сказал я. – Мне хватает этого в моем офисе.

Я поднялся, чтобы расстегнуть пальто и достать сигареты.

– Хотите сигарету? – спросил я.

Она сделала вид, что меня не слышит.

– Я все пытаюсь бросить курить, – сказал я, – но ношу сигареты с собой.

Она не отвечала. Наверное, была целиком поглощена мыслью, что же будет с нею дальше. Я подошел к окну и выглянул наружу. Было слишком темно, чтобы видеть что-либо, кроме ненатуральной берлинской зари, создаваемой бело-голубыми огнями «мертвой полосы» с восточной стороны Стены. Я знаю эту улицу достаточно хорошо, я проходил этими кварталами тысячи раз. Когда в 1961 году вдоль извилистого Ландвер-канала была построена Стена, здесь пролегал кратчайший путь от неоновых огней Курфюрстердамм до залитого светом прожекторов контрольного пункта «Чарли».

– Меня посадят в тюрьму? – спросила она.

Я не обернулся к ней. Застегнул пальто, довольный уже тем, что не поддался искушению закурить. Из кармана я достал миниатюрный магнитофон «Перлкордер». Он был из яркого серебристого металла. Я не сделал ни малейшей попытки его скрыть. Наоборот, я хотел, чтобы она его видела.

– Так меня посадят в тюрьму? – снова спросила она.

– Не знаю, – ответил я. – Но надеюсь, что посадят.

Потребовалось не более сорока минут, чтобы получить это ее признание. Вернер ждал меня в соседней комнате. Там не было отопления. Он сидел на кухонном стуле. Меховой воротник его пальто был поднят и почти касался полей шляпы.