– Хорошие сведения? – спросил он.

– Ты похож на гробовщика, Вернер, – сказал я. – На преуспевающего гробовщика, который поджидает выгодного клиента.

– Я почти сплю, – ответил он. – Я больше не выдерживаю этих бесконечных ночей. Если ты собираешься еще поработать и перепечатать все это, я лучше пойду домой.

Это все было из-за выпивки. Алкогольное возбуждение не бывает продолжительным у Вернера. Сейчас он находился в депрессии, ритм обмена веществ стал медленным, и поэтому Вернер не мог вести машину.

– Я поведу, – предложил я. – И отстукаю отчет на твоей пишущей машинке.

– Конечно, – ответил Вернер.

Я остался в его квартире в Дэлеме. Пребывая в меланхолическом настроении, он предвидел реакцию своей жены на наше появление в эти ранние утренние часы. Пишущая машинка Вернера громко тарахтела, и он знал, что мне надо закончить работу прежде, чем я лягу спать.

– Много там писать? – спросил он.

– Не очень много, но интересно, Вернер. Она дала такую информацию, что в лондонском Центре кое-кому придется поломать голову и подумать.

– Например?

– Прочтешь утром, Вернер. Поговорим об этом за завтраком.

Было прекрасное берлинское утро. Небо голубело, несмотря на все эти восточногерманские электростанции, которые сжигали бурый уголь и создавали смог, висящий над городом почти круглый год. Сегодня дым от бурого угля относило куда-то в сторону, и птички щебетали, весело отмечая это событие. В комнате сердито жужжала большая оса, оставшаяся от лета.

Квартира Вернера в Дэлеме была для меня вторым домом. Я освоил ее еще с тех пор, когда она была постоянным местом встреч множества шумных друзей Вернера. В те времена здесь стояла старая мебель, и Вернер наигрывал джазовые мелодии на пианино, все в разводах от следов погашенных сигарет, а его прекрасно выполненные модели самолетов свисали с потолка, который был единственным местом, где на них не могли сесть.

Теперь все было по-другому. Старые вещи повыкидывала его очень молодая жена Зена. Квартира была теперь устроена по ее вкусу: дорогая современная мебель, паласы на полу и ковер на стене – авторская работа с вытканным на нем именем художника. Единственной вещью, оставшейся с прежних времен, была продавленная софа, превращенная в постель, на которой я спал.

Теперь мы втроем сидели в «комнате для завтрака», отделенной перегородкой от «кухни». Это было сделано на манер стойки для ленча, а Зена выполняла роль бармена. Отсюда открывался вид на город, и мы были достаточно высоко, чтобы любоваться освещенными солнцем деревьями Грюневальда на расстоянии одного или двух кварталов отсюда. Зена давила сок из апельсинов в электрической соковыжималке, кофе в автоматической кофеварке булькал, распространяя приятный аромат по всей квартире.

Мы говорили о женитьбе. Я сказал:

– Вся трагедия женитьбы состоит в том, что женщины думают, будто мужчины после женитьбы изменятся, а мужчины думают, будто их жены никогда не изменятся. И обе стороны бывают горько разочарованы.

– Что за вздор, – сказала Зена, наливая сок в три стакана. – Мужчины действительно меняются.

Она наклонилась, чтобы лучше видеть в стаканах, сколько кому налито, и быть уверенной, что всем досталось точно поровну. Это было ее прусской семейной традицией, которой она очень гордилась, хотя никогда не видела свою родную землю. Потому что пруссаки считали себя не только совестью мира, но и его абсолютными судьями.

– Не поддерживай его, Зена, дорогая, – сказал Вернер. – Бернард использует это утверждение Оскара Уайльда, чтобы досаждать женам своих друзей.

Зена не последовала этому совету. Она любила спорить со мной.

– Мужчины меняются. Именно они уходят из дома и разрушают семью. И все потому, что меняются.

– А сок хорош, – сказал я, отпивая из стакана.

– Мужчины должны работать. Они стремятся сделать карьеру в своем бизнесе и надеются выйти на более высокий социальный уровень. Но тогда они начинают чувствовать, что жена им уже не пара, и искать другую, которой известны манеры и способы общения того класса, куда они хотят попасть.

– Ты права, – заметил я. – Мне тоже кажется, что мужчины никогда не меняются именно так, как хотели бы этого женщины.

Зена улыбнулась. Она-то знала, что я имею в виду, когда так говорю, потому что сама сумела превратить Вернера из беспечного и даже богемного человека в преданного и послушного мужа. Это Зена заставила его бросить курить и соблюдать диету, в результате которой существенно сократился объем его талии. Это она решала, какую одежду он должен покупать – от плавок до смокинга. В этом отношении Зена рассматривала меня как своего оппонента. Я оказывал дурное влияние и мог разрушить ее хорошую работу, что она и стремилась всегда предотвратить.

Зена забралась на высокий стул. Она была так хорошо сложена, что только тогда, когда делала подобные вещи, то есть оказывалась выше других, можно было заметить, какая она маленькая. У нее были длинные темные волосы, и в это утро она собрала их сбоку в конский хвост, достававший до плеча. Она была одета в красное хлопчатобумажное кимоно с широким черным поясом. Зена не преминула хорошо выспаться этой ночью, и ее глаза были яркими и ясными, она даже нашла время для легкого макияжа. Но она и не нуждалась в косметике, ей было всего двадцать два года, и красота ее была бесспорна, а макияж, как у всех, служил просто средством, которое упрощало общение с миром.

Кофе был очень темным и крепким. Она любила именно такой, а мне он показался чересчур крепким, и я добавил добрую порцию молока. Зажужжал зуммер печи, и Зена поднялась, чтобы достать теплые булочки. Она положила их в корзиночку с красной салфеткой.

– Хлебцы, – сказала она. Зена родилась и выросла в Берлине, но никогда не называла эти хлебцы иначе, как это делают берлинцы. Она не хотела походить на них и всегда держалась особняком.

– Можно немного масла? – сказал я, беря булочку.

– Мы не едим масла, – сказала Зена. – Да и тебе оно вредно.

– Дай Берни немного этого нового маргарина, – попросил Вернер.

– Ты должен сбросить вес, – посоветовала Зена. – На твоем месте я не ела бы даже хлеба.

– Есть много вещей, которые ты бы не делала, оказавшись на моем месте, – сказал я. Оса уселась на мои волосы, и я ее согнал.

Зена решила выгнать осу и сделала несколько бесполезных хлопков свернутой в трубку газетой. Затем подошла к холодильнику и с нескрываемой иронией передала мне пластиковую упаковку с маргарином.

– Благодарю, – сказал я. – Мне надо успеть на утренний рейс. Вот только побреюсь и сразу же уберусь отсюда.

– Не спеши, – сказал Вернер, стараясь смягчить наш разговор. Он-то, конечно, побрился, Зена не пустила бы его за стол, если бы он заявился в «комнату для завтрака» небритым. – Тебе пришлось всю ночь печатать на машинке. Мне следовало бы встать и помочь тебе.

– В этом не было необходимости. Перевод я сделаю в Лондоне. Я благодарен тебе и Зене за приют и вчерашний кофе, а особенно за сегодняшний роскошный завтрак.

Кажется, я немного перегнул с благодарностью. У меня всегда так получается, когда я нервничаю, а Зена была большим мастером портить мне нервы.

– Я чертовски устал, – сказал Вернер.

Зена стрельнула в меня глазами, но обратилась к Вернеру:

– Ты пришел пьяный, а мне-то казалось, что вы намеревались работать прошлой ночью.

– Мы и работали, – сказал Вернер.

– Мы не так уж много выпили, Зена. – Я попытался его защитить.

– Вернер пьянеет от одного запаха фартука барменши, – заявила Зена.

Вернер открыл было рот, чтобы отразить удар. Но вовремя понял, что сможет это сделать, только признав, что крепко выпил. Поэтому он отпил кофе и сказал мне:

– Я видел ее раньше.

– Эту женщину?

– Как она назвалась? – спросил Вернер.

– Она назвалась Миллер, но одно время она была замужем за человеком по фамилии Джонсон. Ты видел ее здесь? Она сказала, что живет в Англии.

– Она побывала в школе в Потсдаме, – сказал Вернер. Он усмехнулся, увидев мое удивление. – Я прочел твой доклад, когда встал утром. Ты ведь не возражаешь, верно?