– Но я… э-э-э-э… Я и понятия не имел… – заблеял гость, беспомощно оглядываясь на Глафиру и делая ей глазами какие-то непонятные знаки.

– Соблаговолите немедленно извиниться, сударь! – загремел Андрей Михайлович. – Иначе, клянусь богом, я сей же час вызову вас на дуэль и пристрелю, как щенка, будь вы хоть граф Белянов, хоть принц Конде!

– Господин Ступников, ваше сиятельство, примите мои искренние извинения! – Гордей прижал руки к груди, губы его дрожали. – Я невольно и по неведению нанес вам и вашей благородной дочери оскорбление, за что нижайше прошу меня простить! Поверьте, я глубоко раскаиваюсь в содеянном!

Глафире хотелось провалиться сквозь землю. Ей было так стыдно и так жалко бедного, ни в чем не повинного Гордея, что на глазах выступили слезы. Она кусала губы и со страхом ждала развязки. Батюшка в гневе не думал о последствиях, а теперь бог весть как поступит с ними Касьян Петрович, узнай он о глупом розыгрыше и этой безобразной сцене! Глафира не сомневалась, что молодой граф пожалуется отцу при первой же оказии.

– Извинения приняты, сударь! – Папенька опустил ружье, и гость осторожно выдохнул. – Касьян Петрович, должно быть, заждались вас. Не обессудьте, что разминулись в пути, но сейчас я вам не провожатый: тяжелый выдался денек. Ежели угодно, я кликну пастуха Симеона, чтобы сопроводил вас до усадьбы. Не ровен час, в лесу заплутаете.

– Нет-нет, благодарствую, ваше сиятельство! – Гордей наконец застегнул сюртук и щелкнул каблуками. – Я великолепно доберусь один. Всего наилучшего!

Он подхватил с комода шляпу, сдернул со стула почищенный Глафирой плащ, поклонился куда-то в центр комнаты и, ни на кого не глядя, покинул гостиную. Сбежал со ступенек крыльца. На дворе заржала лошадь, щелкнул хлыст, и под топот копыт Гордей Касьянович Белянов был таков.

Когда гость ушел, папенька, хоть и утомлен был событиями, потребовал от дочери отчета. Глафира, собиравшаяся было кинуться отцу в ноги и во всем признаться, изобразила дело так, что граф сам напросился в гости, невзирая на лица, а о том, что представилась прислугой, умолчала, намеренно опустив подробности. Батюшка выслушал, мрачнея с каждой минутой, а потом поговорил с Глафирой непривычно сурово. Пугал бесчестием, грозился отправить к своей троюродной сестрице или, того хуже, в монастырь. Глафира знала, что папенькина родня, скорее всего, видеть ее, седьмую воду на киселе, не захочет, и об этом можно было не волноваться. Но вот монастырь – участь совсем незавидная. Ей-богу, лучше уж замуж за Ильпухина!

Вечер прошел тихо. Поужинали рано, аппетита не было. Ночью Глафира почти не сомкнула глаз. Ворочалась, иногда забываясь ненадолго, и во сне снова и снова видела, как папенька и Гордей стреляются на дуэли и убивают друг друга. Потом просыпалась в слезах и кусала подушку.

Утро выдалось пасмурным, под стать настроению в доме. Отец был бледен и хмур, отвечал односложно, руки его подрагивали. После кофию выкурил трубку, чего не делал уже года три, и, сославшись на дела, отбыл верхом. Чтобы успокоиться, Глафира снова принялась за уборку и в папенькиной комнате в пепельнице цветного стекла нашла обгорелые клочки бумаги, где по краям еще сохранился каллиграфический батюшкин почерк. Судя по всему, он всю ночь строчил послания. Кому? Куда? Глафира, как ни старалась, не смогла разобрать ни слова. Все ли батюшка сжег или какие-то письма собирается отправить? Глафира выбросила горелые хлопья и протерла пепельницу, молясь, чтобы пришли благие вести.

Но минуло три дня, а все было как обычно. Казалось, о них с батюшкой все забыли. Поручений от Касьяна Петровича не поступало, никто не приезжал. Глафира стала спать лучше, хоть и вздыхала перед сном, вспоминая Гордея. Стоило бы попросить прощения за свою постыдную выходку – и у папеньки, и у графа, но мысль об этом так пугала, что Глафира гнала ее подальше.

А утром четвертого дня слуга из усадьбы принес сверток. «Ее сиятельству княжне Г. А. Ступниковой в собственные руки». Раньше Глафира никогда не получала пакетов, да еще с такой сопроводительной надписью. Хорошо, что папеньки не было дома: отбыл на озеро порыбачить. Трясущимися руками Глафира одолела тугую бечевку и разорвала плотную бумагу. Внутри лежало новехонькое издание В. А. Жуковского – крохотное, с ладошку величиной. Обложка из коричневой тисненой кожи, бумага тончайшая, а запах! Умопомрачительный аромат новой книги! У Глафиры сладко заныло в груди. Под книжечкой обнаружился узкий конверт. Девушка разломала печать, вынула надушенный лавандой листок и прочла:

Глафира, силясь унять сердцебиение, открыла книжицу. Она будто специально оказалась заложена на строках:

Не дочитав страницы, Глафира громко разрыдалась. Во-первых, от сильного сочувствия к лирическому герою, на месте которого она мысленно увидела Гордея. Во-вторых, от радости, что молитвы ее услышаны и можно более не страшиться за себя и за папеньку. В-третьих, от облегчения, что Гордей на нее не сердится. А главное – это ли не счастье? – молодой граф предлагает ей дружбу! Сие не просто благая весть, а дар небес!

Вдоволь наплакавшись, Глафира с чувством высморкалась, умылась, пригладила волосы и застыла в задумчивости перед старинным овальным зеркалом. Надобно ведь поблагодарить Гордея Касьяновича за подарок и что-то ответствовать по поводу встречи. Только вот что? В каких выражениях? И как передать ответ? Слуга Беляновых давно ушел.

Глафира кинулась было к сундуку с книгами, прикидывая, которое из писем Юлии и Сен-Прё могло бы сойти за образец, но остановилась на полпути. Граф Белянов – человек образованный. Негоже потчевать его скопированными отрывками и обманывать во второй раз. Это уже ни в какие ворота. Неужто она сама не сочинит приличествующего обстоятельствам текста? Увы и ах, посоветоваться совершенно не с кем. Батюшка не в счет: его посвящать в подробности не хотелось. Глафира была уверена, что он точно не одобрит ее переписку с Гордеем Беляновым.

Она вернулась к столу и перечитала письмо. Потом повертела листок, собираясь с мыслями, и тут заметила приписку на обратной стороне: