– Я имею в виду вообще.

– Я бы не слишком-то удивился, – сказал Спейд, скалясь волчьей усмешкой, – если бы знал, что делать дальше.

– И что же это? – Она перенесла свое внимание с бутерброда на его лицо. – Именно это я хотела узнать: что ты будешь делать дальше?

Он покачал головой.

Уголки ее губ насмешливо вздернулись.

– Нечто дикое и непредсказуемое?

– Может быть. Но я не понимаю, теперь-то какой тебе смысл скрывать? Так или иначе все всплывет помаленьку. Я очень многого не знаю, но кое-что мне известно, кое о чем я догадываюсь, и дай мне еще денек вроде этого – и скоро я буду знать даже то, о чем тебе самой невдомек.

– Не сомневаюсь нисколько, – сказала она, снова уставившись на бутерброд с самым серьезным видом. – Но как же я от всего этого устала! Как мне противны разговоры на эту тему! Не лучше ли… не лучше ли и вправду просто подождать, пока ты все сам выяснишь?

Спейд засмеялся.

– Не знаю, не знаю. Придется тебе самой в этом разбираться. Мой способ выяснения – это сунуть в шестерни дикий и непредсказуемый гаечный ключ, который раскурочит весь механизм. Мне-то все равно, а ты не боишься, что какая-нибудь отлетевшая деталь тебя покалечит?

Она зябко повела обнаженными плечами, но ничего не ответила. Какое-то время они ели и молчали: он – флегматично, она – задумчиво. Потом она тихо сказала:

– Я боюсь тебя. И это чистая правда.

– Это неправда, – сказал он.

– Нет, правда, – все так же приглушенно настаивала она. – Во всем мире я боюсь только двоих мужчин, и обоих я видела сегодня вечером.

– Я могу понять твой страх перед Каиром, – сказал Спейд. – Он теперь недосягаем.

– А ты рядом?

– В определенном смысле, – усмехнулся он.

Она покраснела. Взяла бутерброд с ливерной колбасой. Положила себе на тарелку. Наморщила белый лоб и сказала:

– Как ты уже знаешь, это черная фигурка птицы, гладкая и блестящая – не то ястреб, не то сокол, примерно такой высоты. – Она отмерила руками фут по вертикали.

– А почему она так важна?

Она отхлебнула кофе с бренди, потом покачала головой:

– Я не знаю. Они меня не посвятили. Пообещали мне пятьсот фунтов, если я помогу им ее добыть. А потом, после того как мы сбежали от Джо, Флойд сказал, что даст мне семьсот пятьдесят.

– Значит, птица стоит больше?

– О, гораздо больше, – сказала она. – Они и не пытались изобразить праведный дележ. Меня просто наняли, чтобы помочь.

– Каким же образом?

Она снова поднесла чашку ко рту. Спейд, не сводя властного взгляда серо-желтых глаз с ее лица, начал сворачивать сигарету. За спиной у них фыркал кофейник на плите.

– Помочь им заполучить статуэтку у того, кто ею владел, – медленно сказал она, поставив чашку на стол. – У русского по фамилии Кемидов.

– Как?

– Ах, это не важно, – отмахнулась она. – Тебе это никак не поможет, да и не твое это дело. – И она с вызовом улыбнулась.

– Это произошло в Константинополе?

Помедлив, она неохотно кивнула:

– В Мармарисе.

Он махнул сигаретой в ее сторону:

– Продолжай. Что случилось потом?

– Но это все. Я уже все тебе рассказала. Мне пообещали пять сотен фунтов за содействие, и я согласилась, а потом мы узнали, что Джо Каир задумал сбежать, забрав сокола с собой, а нас оставить с носом. Но мы опередили его и обошлись с ним именно так, как он хотел поступить с нами. Однако я от этого ничего не выиграла, поскольку Флойд вовсе не собирался выплачивать мне обещанные семьсот пятьдесят фунтов. Я поняла это к тому времени, как мы приехали в Америку. Он сказал, что мы поедем в Нью-Йорк, где он найдет покупателя статуэтки и отдаст мне мою долю, но я уже знала, что он врет. – От негодования ее глаза потемнели до фиолетового цвета. – И поэтому я пришла к тебе, чтобы ты помог мне выяснить, где находится сокол.

– Предположим, ты бы его заполучила. А что потом?

– Тогда я могла бы диктовать собственные условия мистеру Флойду Тёрсби.

Спейд посмотрел на нее с прищуром и предположил:

– Но ты не знаешь, куда отнести его, чтобы продать за бо́льшую сумму, чем сулил Тёрсби?

– Не знаю.

Спейд сердито смотрел на осыпающийся в его тарелку сигаретный пепел.

– А с чего вдруг за него предлагают такие деньжищи? – спросил он. – У тебя же наверняка есть идея – догадка, по крайней мере?

– Ни малейшей догадки.

Он перевел сердитый взгляд на нее.

– Из чего он вообще сделан?

– Не то из фарфора, не то из какого-то черного камня. Без понятия. Я никогда не прикасалась к этой вещице. Только видела однажды – всего несколько минут. Флойд показал мне сокола, когда он впервые попал к нам в руки.

Спейд раздавил окурок в тарелке и сделал глоток кофе с бренди из чашки. Его сердитость улетучилась. Вытерев рот салфеткой, он смял ее и бросил на стол, после чего буднично произнес:

– Ты лгунья.

Она вскочила и встала у стола, глядя на него сверху вниз темными, пристыженными глазами. Лицо ее зарумянилось.

– Да, я лгунья, – сказала она. – И всегда была лгуньей.

– Нашла чем бахвалиться. Не корчи из себя невинную деточку. – Впрочем, голос Спейда звучал вполне добродушно. Он вышел из-за стола. – Была ли в этой истории хоть капля правды?

Девушка опустила голову. На темных ресницах заблестели росинки слез.

– Была, – прошептала она чуть слышно.

– И сколько же?

– Не… не очень много.

Спейд взял ее за подбородок и поднял ее голову. Он рассмеялся ей прямо в мокрые от слез глаза и сказал:

– У нас целая ночь впереди. Сварю еще кофейку, плесну туда бренди, и мы начнем все заново.

Веки ее опустились.

– О, я так устала, – сказала она дрожащим голосом, – так устала от всего этого, от себя самой, устала лгать, выдумывать небылицы, не зная, где ложь, а где правда. Как мне хочется…

Она обхватила ладонями лицо Спейда и крепко прижала приоткрытые губы к его губам, всем телом прильнув к его телу.

Спейд обнял ее, притягивая к себе, мускулы налились под рукавами его голубой рубашки, пальцы правой руки зарылись в ее рыжие пряди, пальцы левой ласкали изящный изгиб спины. Глаза его горели желтым пламенем.

Когда Спейд открыл глаза и сел на постели, ночь уже рассеялась, превратившись в тонкую дымку, и занимался новый день. Рядом с ним ровно дышала во сне Бриджид О’Шонесси. Спейд тихо встал и выскользнул из спальни, бесшумно затворив за собой дверь. Оделся он в ванной. Затем он обыскал одежду спящей девушки, вынул из кармана ее пальто плоский латунный ключ и вышел из квартиры.

Он вошел в здание «Коронета» и открыл латунным ключом дверь апартаментов. Для стороннего глаза в его появлении не было ничего странного – он вошел уверенно, целенаправленно. Для стороннего уха все прошло практически незаметно – он постарался вести себя как можно тише.

Оказавшись в квартире Бриджид, Сэм зажег все лампы. И обыскал комнату от стенки до стенки. Его глаза и толстые пальцы двигались без особой спешки – нигде не задерживаясь, ничего не прощупывая и не проверяя дважды, дюйм за дюймом они исследовали, придирчиво осматривали, анализировали с профессиональной методичностью. Каждый ящик, посудный шкаф, закуток, коробка, сумка, чемодан – запертые или нет – были открыты, а содержимое тщательно изучено – зрительно и тактильно. Каждый предмет одежды был проверен на ощупь в поисках характерных уплотнений, а также на слух – чтобы уловить малейшее шуршание бумаги под пальцами. Он снял с кровати постельное белье. Он заглянул под ковры и под каждый предмет обстановки. Он опустил жалюзи, проверяя, не спрятано ли в них что-либо от чужих глаз. Он перегнулся через подоконник, посмотреть, не подвешено ли что-нибудь с наружной стороны. Он потыкал вилкой в содержимое баночек с пудрой и кремом на туалетном столике. Проверил на свет все бутылочки и пульверизаторы. Едва ли не обнюхал тарелки, кастрюльки и сковородки, продукты и емкости для их хранения. Он высыпал на газету содержимое мусорного ведра. Открыл крышку сливного бачка в туалете, спустил воду и заглянул туда. Осмотрел и опробовал металлические решетки на сливных отверстиях ванны, умывальника, кухонной раковины и бака для стирки.