— Это тебе, — сказал я, протягивая кольцо Ишчель.

Она взяла его осторожно, двумя пальцами, и поднесла к лицу. Глаза её расширились.

— Золото? Настоящее золото?

— Да. Самое настоящее. Моя бабка говорила, что в нём заговор, кто наденет его от чистого сердца, тот будет счастлив в любви. Я не знаю, правда ли это, но…

— Но ты хочешь проверить, — закончила она за меня и улыбнулась. — Твоя бабка была мудрой женщиной, Барра-Юм. Даже если заговор не сработает, я всё равно буду носить его всегда.

Она надела кольцо на безымянный палец правой руки. Золото тускло блеснуло на её смуглой коже. Кольцо оказалось немного великовато, но Ишчель не обратила на это внимания, она смотрела на него, как на чудо.

— Спасибо, — прошептала она. — Никто никогда не дарил мне ничего подобного.

— Ты — моя жена, — сказал я просто. — Ты заслуживаешь большего.

Она снова поцеловала меня, на этот раз быстро, и выбежала из дома, чтобы показать кольцо подружкам. Я остался сидеть на циновке, слушая, как её звонкий смех разносится по всему селению, и впервые за много месяцев улыбнулся, не криво, не насмешливо, а по-настоящему, от души.

Медовый месяц пролетел незаметно, подарив мне много прекрасных эмоций и действительного наслаждения юной женой. Ишчель ничего пока не умела, но старалась изо всех сил, отчего её даже приходилось сдерживать. Цену её страсти я понял чуть позже, когда вернулся с очередной вылазки против индейцев-крусоб: она набросилась на меня с такой жадностью, будто мы не виделись годы, а не недели.

Ишчель хотела ребёнка от меня, и как можно быстрее, что же, её можно понять. В этом племени дети — это не только радость, но и сила, и продолжение рода, и залог того, что тебя не забудут, когда ты уйдёшь в землю.

Через три месяца я стал военным вождём, а через полгода совершил вылазку против контрабандистов, что решили напасть на наше селение. Не ушёл никто. Мы перебили их всех, до единого, а их товар — ружья и порох забрали себе. Крусоб стали бояться нас, а мы всё расширяли и расширяли зону влияния, заключая союзы с другими племенами, враждебными крусоб, и переманивая на свою сторону их селения.

Кан-Хой-Читам, старый вождь, глядя на мои успехи, только радовался и говорил, что боги не зря привели белого человека в их лес. Я так и не понял до конца, хвала это или насмешка, но я делал своё дело и защищал тех, кто стал мне семьёй. О своих дальнейших планах я не говорил, не желая пугать людей заранее.

А через год Ишчель родила мне дочь, которую мы назвали Мария.

Роды оказались тяжёлыми. Ишчель мучилась почти сутки, и я сидел у входа в дом, сжимая винчестер, готовый стрелять в любого, кто посмеет помешать старухам-повитухам. Когда, наконец, раздался тонкий, пронзительный крик, я едва не рухнул на землю от облегчения.

Старуха вышла с ребёнком на руках, красным, сморщенным, но живым, и протянула его мне. Я взял свою дочь впервые в жизни, и у меня задрожали руки, и хоть в прошлой жизни у меня были дети, но здесь всё оказалось по-другому. Ишчель, уставшая, бледная, но счастливая, приподнялась на циновке и улыбнулась.

— Мы назовём её Мария, — сказал я, глядя на дочь, — просто Мария.

Ишчель нахмурилась, она хотела дать ребенку индейское имя, связанное с богиней луны, но потом посмотрела на девочку и смягчилась.

— Мария, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Странное имя для нашего племени. Но если ты так хочешь… пусть будет Мария, ведь это имя принадлежит твоей вере.

Она протянула руки, и я отдал ей дочь. Ишчель прижала девочку к груди, и та сразу затихла, прильнув к материнскому теплу.

— Она научится говорить на двух языках, — сказала Ишчель. — На языке отца и на языке матери, и будет сильной, как воин.

— Как её мать, — усмехнулся я и поцеловал жену в лоб.

Вождь Кан-Хой-Читам заглянул в дом, узнал, что родилась девочка, и одобрительно кивнул.

— Хорошо. Девочка — это будущие воины для наших сыновей. Пусть растёт здоровой.

Он ушёл, и мы остались втроём: я, Ишчель и маленькая Мария, завёрнутая в специально сделанные лично мною пелёнки, ведь индейцы не знали, что это и как ими пользоваться.

Через несколько дней, по обычаю майя, мы провели обряд наречения. Жрец Иш-Мас окропил девочку водой с лепестками цветов, прочитал заклинания и дал ей второе имя — Иш-Мария-Кан, что значило «Мария, дочь неба». Я не возражал. Пусть у неё будет два имени: одно для моего мира, другое для её.

Кан Эк принёс мне на ладони горсть кукурузных зёрен и сказал.

— Брось их в огонь. Это для того, чтобы она никогда не знала голода.

Я бросил, зёрна вспыхнули, и старый воин одобрительно хмыкнул.

Я смотрел на дочь и думал о том, что у неё, возможно, окажется совсем другая жизнь. Лет до десяти она будет расти здесь, под пологом джунглей, и знать только сельву, реку и любовь своих родителей. Может, это и есть то самое счастье, которого я так долго искал.

Но счастье, как и всё хорошее, заканчивается слишком быстро. Война в сельве шла полным ходом, и всё труднее было понять, кто с кем воевал и в чьём союзе находился. Несмотря на мои попытки связаться с Вальядолидом, получалось это плохо. Пару раз я смог отправить весточки падре, а получил от него только одну, что неудивительно.

В голову закрадывались разные мысли, в том числе и плохие, о том, что у меня нет больше асьенды, теперь она принадлежит церкви. А с другой стороны, какая мне разница, если я закрыл себя в сельве и вырваться отсюда окажется очень большой удачей. Да и вообще, на слишком многое уже завязался, пока я нужен церкви, они помогают мне, а когда перестану быть им полезным, то… то они уберут меня. Всё просто. Поэтому всерьёз я ни на какую помощь не рассчитывал, а имевшиеся у меня деньги тратил на покупку продовольствия и оружия.

Я даже смог договориться с контрабандистами, заключив с ними перемирие или, проще говоря, пакт о ненападении. Я, со своей стороны, не нападал на их караваны с оружием или на их дровосеков, а они продавали мне оружие. Именно мне, а не Верховному вождю, так как деньги я платил свои и искал другие возможности для покупки оружия. Впрочем, винтовок хватало, а вот боеприпасы к ним взять в сельве было неоткуда, кроме как купить.

Ближайшая цель моя казалась простой, как три копейки: взять власть в сельве, чтобы потом подмять под себя индейцев-крусоб, а затем выставить условия уже собственно Мексике. Но с этим всё окажется намного сложнее, и интрига, если таковая случится, всегда пойдет на грани фола, поэтому я делал всё для того, чтобы усилить ишканхи и ослабить крусоб, но не так, чтобы они уж совсем проиграли, воюя на два фронта. Это уже ни к чему. Мне ещё другие проблемы нужно решить за это время, и я их решу обязательно.

А пока я постепенно создавал небольшие боевые группы, сходные с пятёрками и боевыми тройками, для войны в джунглях, а чтобы заставить крусоб пойти именно на мои условия, придумал одну весьма наглядную для них вещь.

Я приказал своим людям не убивать пленных крусоб на месте, а приводить их в селение живыми. Сначала они не поняли, зачем это нужно, но я объяснил, что мёртвый враг — это всего лишь труп, который разлагается в джунглях и о котором через день забывают. А живой пленник, если с ним обойтись правильно, становится посланием.

Я выбрал трёх самых крепких и самых напуганных из тех, кого мы захватили в последней стычке. Им вырезали на спинах знак ишканхи, тот самый, что я видел на тотемных столбах в селении, но не глубоко, чтобы они не истекли кровью, а потом отпустили на все четыре стороны, предварительно накормив и дав воды.

— Идите, — сказал я через переводчика-индейца, — и расскажите своим, что видели. Скажите, что Барра-Юм не убивает тех, кто сдаётся. Но тех, кто продолжает воевать, он будет сжигать на кострах. И не просто сжигать, а сжигать перед лицом их женщин и детей, чтобы те запомнили, как выглядит огонь, который пожирает гордых воинов.

Моя тактика не сразу, но принесла свои плоды: через неделю в наше селение пришли двое индейцев из вражеского племени и попросили перемирия. Я принял их, угостил какао и объявил, что ишканхи не воюют с теми, кто не воюет против них. Если крусоб перестанут нападать на наши селения и станут пропускать наши отряды через свою территорию, мы не тронем их женщин и детей.