— Мне нужна информация о мистере Эвансе.

— Эвансе? Как неожиданно, — хохотнул журналист и залпом допил текилу. — А зачем тебе? Я же уже рассказал о нём в прошлый раз более, чем много.

— Я помню и даже записал, но книжку потерял. Осталось только то, что запомнил. Но меня не интересуют его биржевые махинации или сделки с землёй, меня интересует, где он живёт и подобные сведения. И я готов заплатить.

— Сколько? Мои услуги стоят дорого, — Фрэнк вновь наполнил свой стакан, но отпил меньше четверти, приняв позу уважающего себя бизнесмена, что не вязалось ни с его видом, ни с видом кровати, на которой он валялся.

— Для начала я готов дать тебе сто песо.

— Сто песо? Мы в Нью-Йорке, парень, а не в Мехико!

— Хорошо, пусть будет сто долларов.

— Клади на стол!

Я хмыкнул, полез во внутренний карман и выудил бумажник. Десять хрустких купюр по десять долларов каждая легли на стол.

— Золото и серебро не таскаю, тяжёлое оно, а у меня и так вещей с собой много, — кивнул я на оба чемодана.

— И что ты там везёшь, идальго?

— Барахло личное, да редкости разные, что здесь продам.

— Ясно. Ну, что ж, спрашивай. Я на него уже давно не работаю, он содрал с меня штраф и выкинул на обочину жизни. Вот я и прозябаю. Так что, спрашивай.

— Расскажи мне о нём всё, что знаешь: где живёт, где бывает, куда ездит, что у него за семья. Расскажешь и забудешь, что меня видел, а я тебя.

Фрэнк хмыкнул, выпил текилу, задумчиво посмотрел на оставшуюся в бутылке жидкость, затем откинулся на кровать и долго молчал, глядя в потолок, справляясь с опьянением. Потом тяжело вздохнул и заговорил.

— Эванс… он не просто банкир, он настоящий центр. Все нити идут к нему: торговля оружием, сизаль, политика в Мексике. Он знает многих из Конгресса, и у него есть люди на каждом углу.

— Я догадываюсь, — сказал я, — но я и не собираюсь идти к нему через парадную дверь.

Фрэнк снова засмеялся, хрипло, безнадёжно.

— Тогда слушай. Я расскажу тебе, где он спит, где ест, когда выходит из офиса и кто его охраняет. Но если он узнает, что я тебе это рассказал, меня убьют.

— Не волнуйся. Если он узнает, что ты мне всё рассказал, то меня тоже убьют.

Фрэнк глупо рассмеялся, на него уже начинало действовать зелье. Да и на меня тоже, но совсем слабо. Отсмеявшись, он налил себе остатки текилы и стал рассказывать. Говорил долго, сбивчиво, перескакивая с одного на другое, но я слушал внимательно, запоминая каждую деталь, пока он не замолк.

Допив остатки текилы, он окончательно захмелел и, упав обратно на кровать, отрубился. Пожав плечами, я оставил ему сто долларов и, подхватив свои вещи, вышел из комнаты, плотно притворив за собой дверь. Я ещё наведаюсь к Фрэнку, но уже не сегодня.

Проверю, не сдаст ли он меня Эвансу, это нелегко узнать, но я попытаюсь, а дальше стану действовать по обстоятельствам. К тому моменту, как я вышел из комнаты, в голове у меня уже имелся план. Грязный, рискованный, почти безумный. Но… почему нет⁈

Нью-Йоркская ночь встретила меня сыростью и запахом угля. Я спустился по скрипучей лестнице, вышел на улицу Бликер и остановился, вдыхая воздух — смесь запахов от конных экипажей, дыма из труб и чего-то сладкого, доносящегося из пекарни.

В кармане лежал клочок бумаги, на котором я набросал карандашом адрес Эванса — особняк на Пятой авеню, прямо напротив парка. Сорок пять минут ходьбы от этого района или пятнадцать минут на извозчике. Я выбрал извозчика, так как идти с вещами слишком тяжело. Проехав мимо особняка, я оглядел его из повозки и проехал дальше, почти на другой конец города, где остановился в какой-то непритязательной гостинице.

Оставив в ней вещи, вышел прогуляться. Я шёл, заложив руки в карманы, и старался выглядеть как местный: сюртук, купленный на Кубе, шляпа, надвинутая на глаза. Вокруг горели газовые фонари, их жёлтый свет дробился в отблесках мокрых мостовых. Прохожие спешили по своим делам: клерки, рабочие, запоздалые гуляки. Никто не смотрел на меня, никто не интересовался чужим лицом.

План, который я набросал в голове, был прост, как всё гениальное: найти лазейку. У Эванса есть семья, жена и двое детей, которые каждую субботу ездят в загородный дом. Есть охранники, но их всего двое, и они не всегда сопровождают Эванса. Есть слуги, которых, наверное, можно подкупить, и есть старая привычка банкира. По утрам, ровно в семь, он выходит на прогулку вокруг парка, без охраны, с одной тростью и собакой. Правда, если верить Лесли, в трости скрыт клинок, а собака мастиф, что одним своим видом может отпугнуть любого грабителя, но это детали. Не исключено, что Эванс берет с собой и револьвер.

Парк — идеальное место, где можно подойти, представиться, сказать несколько слов и уйти, если уж мне приспичит с ним поговорить, как снимают в дешёвых боевиках. Посмотрим, это один из вариантов решения проблемы, а пока нужно озаботиться слежкой и поиском дополнительной информации.

А ещё меня занимал вопрос: сдаст ли меня Лесли? Думаю, что вряд ли, хотя, получив от меня сто долларов, он может решиться на получение тысячи за свои услуги от Эванса. Да, такое возможно, но моя интуиция молчала на этот счёт, скорее всего, он просто побоится, а может, также хочет отомстить Эвансу, как и я. Ведь мы с ним изгои, и оба это понимаем, он о себе ясно и чётко, а обо мне опосредованно, но зная достаточно для того, чтобы сделать правильные выводы.

Что же касается поиска меня всеми остальными, то, в конце концов, кому есть дело до Рамона Меркадера? Очередной нищий мексиканец, что приехал по своим делам в Нью-Йорк, в надежде прославиться или заработать денег. Тут таких тысячи, самых разных, и я стану одним из них, ведь я люблю быть, как все…

Фрэнк Лесли очнулся в то самое время, когда порядочные люди уже заканчивают второй завтрак, а непорядочные только приступают к первому. Он долго лежал на продавленном матрасе, глядя в потолок, на котором давно уже можно было изучать географию по трещинам, и пытался понять, жив он или уже перешёл в разряд покойников. Память возвращалась медленно, как старуха с базара: с кряхтеньем, остановками и нежеланием вспоминать самое главное.

— Ну и денёк, — прохрипел он собственному отражению в мутной поверхности пустой бутылки.

Голова гудела так, будто в ней поселился целый оркестр, и все музыканты одновременно играли разные марши. Во рту ощущалось присутствие целого кошачьего выводка, который, судя по всему, не собирался покидать насиженные места. Фрэнк сел, пошатнулся и снова рухнул на подушку, отчего матрас жалобно скрипнул, напоминая о своей почтенной старости и о том, что срок аренды истекает через неделю.

— Текила, — простонал он. — Точно, текила. Или нет?

Попытка вспомнить вчерашнее напоминала попытку читать книгу с вырванными страницами: отдельные картинки возникали, но цепь событий отсутствовала напрочь. Что-то про мексиканца, что-то про деньги, что-то про то, как он, Фрэнк Лесли, блистательный журналист, автор множества статей, которые никто не читал, сидел на кровати и клянчил текилу, как последний нищий.

— Ну и позорище, — констатировал он.

Взгляд никак не желал фокусироваться на предметах, они плыли и покачивались, словно Фрэнк плыл по Гудзону. Он протянул руку к столу и пошарил по его поверхности, надеясь наткнуться на что-нибудь спасительное. Пальцы нащупали узкое горлышко. Текила!

Он узнал её по форме, по тяжести, по тому самому запаху, который теперь ассоциировался у него не столько с Мексикой, сколько с личной деградацией. Фрэнк сграбастал бутылку, приложился к горлышку и замер, чувствуя, как жидкость обжигает горло и разливается по желудку живительным огнём. В бутылке оставалось грамм пятьдесят — ровно столько, чтобы немного прояснить сознание и окончательно его не убить.

Он поставил бутылку на стол, и его взгляд наткнулся на аккуратную стопку десятидолларовых купюр. Фрэнк застыл. Он заморгал, протёр глаза, снова посмотрел, но купюры никуда не делись. Они лежали на столе и, казалось, издевательски ухмылялись в ответ на его изумление. Медленно, будто боясь спугнуть призрака, он схватил пачку, пересчитал. Десять купюр по десять долларов. Сто долларов!