— Для этого мне нужно оружие, дядя, — перебил я, чувствуя, как внутри закипает нетерпение. — Много оружия. А где его взять? У меня осталось на счету всего пять тысяч песо, да мелочь по карманам. А на что дальше жить, если у меня больше нет асьенды?

Дон Альберто помрачнел и опустил взгляд.

— С оружием я тебе вряд ли смогу помочь, — признался он. — А что, кстати, с митральезой?

— Пришлось оставить при отступлении, — ответил я. — Она тогда здорово нас выручила, иначе пришлось бы совсем плохо. Но патроны на неё кончились, вот и бросили.

Я усмехнулся, вспоминая тот день: грохот выстрелов, крики, пыль, смешанную с кровью. Митральеза оказалась единственным, что спасло нас тогда от полного разгрома.

— Жалко, — сказал дон Альберто, и в его голосе послышалось искреннее сожаление. — Она могла стать хорошим подспорьем.

— Насчёт оружия мы подумаем, — продолжил он после паузы. — Его найти не проблема. Но вот кто оплатит его стоимость, этого я пока не знаю. Церковь не может открыто участвовать в финансировании восстания. Слишком рискованно.

— Я так и думал, — сказал я, чувствуя, как усталость наваливается на меня. — Это пустой разговор, дядя.

Я поднялся, чувствуя, что больше не могу сидеть на месте. Внутри меня копилось раздражение, смешанное с отчаянием.

— Я вернусь в сельву через два дня, — сказал я. — Мне нужно подготовиться. Если у тебя окажется для меня что-то важное, ты знаешь, где меня искать.

Дон Альберто тоже поднялся, и я увидел, как он с трудом выпрямляется.

— Я пришлю гонца с посланием сюда, — сказал он. — Храни тебя Господь, Эрнесто.

Я кивнул и направился к двери, чувствуя, как его взгляд следует за мной. Я остановился на пороге и, не оборачиваясь, добавил.

— Я вернусь, и тогда я хочу увидеть, что моя асьенда всё ещё моя.

— Она будет твоей, — услышал я его голос за спиной. — Я обещаю тебе это, Эрнесто.

Я вышел во внутренний двор монастыря, где утреннее солнце заливало золотом старые камни. Где-то пели птицы, и звон колоколов разносился над Меридой, словно напоминая о том, что жизнь продолжается, несмотря на все потери и разочарования. Я остановился у фонтана, провёл рукой по холодной воде, поднёс её к лицу и на мгновение закрыл глаза.

В голове всё ещё звучал голос дяди. Его слова, его обещания, его взгляд, в котором читалась усталость и безнадёжность. Дон Альберто хороший человек, но он уже слишком стар, чтобы что-то менять. Он говорил о борьбе, о будущем, о том, что нужно объединить индейцев, но сам он не делал ничего, кроме как обещал и ждал. Ждал, когда его снимут с поста, ждал, когда церковь решит его судьбу, ждал, когда я сделаю всю работу за него.

Я усмехнулся своим мыслям. В разговоре с дядей я немного слукавил. Денег у меня осталось не пять тысяч, а в два раза больше, около десять тысяч песо, разложенных по разным счетам в Мериде и Кампече. Но от этого только одни проблемы. Я не мог таскать их в кармане, и на разных счетах хранить их постоянно тоже невозможно. Здесь нужна организация, а не я один. Мне нужен человек, который мог бы управлять этими деньгами, вкладывать их в оружие, продовольствие, в подкуп нужных людей. А у меня такой человек отсутствовал.

То, что сказал мне дядя — полумеры. Падре гораздо больше делал, чем дядя. Дон Альберто только дифирамбы мне пел и поддерживал чисто на словах, а слова к делу не пришьёшь, падре же… он совсем другой. Падре давал задания, деньги, убежище. Он являлся тем, кто действительно управлял игрой, даже если сам оставался в тени.

Я вытер лицо и посмотрел на небо, где облака медленно плыли над монастырскими стенами. В моей голове уже созрело решение. Надо вновь поговорить с настоятелем. Поговорю и уеду. Скажу ему правду, не всю, но достаточно для того, чтобы он понял, что я готов действовать дальше, что у меня есть ресурсы, и что я хочу использовать их с умом. И если он даст мне нужных людей или хотя бы укажет путь, я смогу сделать то, что приведёт меня к власти.

Я поднялся и направился к келье падре. Шаги мои звучали твёрдо, и я чувствовал, как в груди разгорается настоящий огонь, который появлялся только перед решающим шагом. Монастырский коридор встретил меня полумраком, и я постучал в знакомую дверь, не дожидаясь приглашения.

— Войдите, — раздался голос из-за двери.

Я открыл дверь и шагнул внутрь. Падре Антонио сидел за своим столом, перебирая бумаги. Увидев меня, он отложил перо и поднял голову.

— Эрнесто, — сказал он, и в его голосе не я не уловил удивления. — Я знал, что ты придёшь после разговора с доном Альберто. Садись.

Я сел напротив него, и несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга. Затем я заговорил, чувствуя, как каждое слово ложится на стол тяжёлым грузом.

— Падре, у меня осталось совсем немного денег. Несколько тысяч песо, разбросанных по разным счетам. Но я не могу ими управлять сам. Мне нужен человек, который сможет ими распоряжаться: покупать оружие, провизию, подкупать тех, кого нужно, пока я нахожусь в сельве. Дядя даёт мне только слова. А мне нужно дело.

Падре долго молчал, глядя на меня своими мудрыми, усталыми глазами. Затем он медленно кивнул.

— Я знал, что у тебя есть деньги, Эрнесто, — сказал он тихо. — Я всегда знал, что ты умеешь сохранять то, что заработал. И я ждал, когда ты сам придёшь ко мне с этим.

Он поднялся, подошёл к шкафу, достал небольшой ключ и открыл ящик стола.

— У меня есть человек, — сказал он, не оборачиваясь. — Он живёт в Мериде, работает торговцем. Он знает, как покупать оружие, не привлекая внимания. Знает пути, по которым можно провезти его через границу. И он станет делать всё, что ты скажешь, и не задаст лишних вопросов. Я дам тебе адрес.

Он написал что-то на клочке бумаги и протянул мне. Я взял её, чувствуя, как внутри поднимается волна облегчения.

— Спасибо, падре, — сказал я.

— Не благодари меня, Эрнесто, — ответил он. Я делаю то, что могу. И твои деньги — только твои. Платить ему за работу не надо, просто договорись и наладь с ним связи, оплачивать его услуги станет церковь. Ты уезжаешь завтра?

— Послезавтра, — сказал я. — У меня есть ещё одно дело в городе, вернее, теперь уже два, — глянул я на адрес на бумаге.

Падре кивнул.

— Тогда ступай, и не забывай, что церковь всегда с тобой, даже если ты её не видишь. Не теряйся, мой мальчик, мы с тобой ещё должны встретиться, я старею, и моё время уже не за горами, но пару лет я ещё останусь в деле, пока ты не встанешь на ноги, а дальше ты сам. И не надейся на дядю, в этом ты прав. Возвращайся через год, если не сможешь раньше, я буду ждать тебя. Великие дела не вершатся сразу, они вершатся постепенно.

— Да, падре, я согласен с вами. Спасибо! И я всегда останусь верен церкви, ведь если не верить ей, то кому тогда ещё верить⁈ — я поднялся и направился к двери, чувствуя, как за спиной остаётся ещё одна часть моей жизни и есть человек, который может помочь мне осуществить задуманное.

— Эрнесто! — окликнул меня падре, когда я почти подошёл к двери.

— Эрнесто, если мы вдруг не увидимся, то ты должен знать, где найти моё прощальное письмо, из которого ты узнаешь многое для себя, а также пункт завещания, что будет посвящен тебе. Ты помнишь адвоката в Мехико Мигеля Ангиано?

— Да, падре, — остановился я, в полном удивлении внимая настоятелю.

— У него будет храниться моё завещание, а теперь ступай, долгие проводы, долгие печали, — падре вновь уткнулся взглядом в бумаги, подав тем самым знак, что я могу идти.

Я кивнул и вышел, осторожно прикрыв дверь в келью, находясь в полном эмоциональном замешательстве.

После ухода Эрнесто падре Антонио откинулся в кресле и долго сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь, за которой только что исчез его сын. Сын, который не знал, что падре его отец. Сын, который считал себя сиротой, выжившим в эпидемию холеры, усыновлённый семьёй де ла Барра. Сын, которого он отдал на воспитание своим дальним родственникам, потому что не мог оставить его при себе, так как священник не мог иметь детей, особенно в Мексике, где церковь и государство следили за каждым шагом служителей алтаря.