Дон Кристобаль остановился у окна и дождался, пока слуга доложит о прибытии гостя.

— Пусть войдёт, — сказал он, садясь в кресло и принимая важную позу.

Дверь открылась, и в кабинет вошёл молодой человек. Он оказался выше среднего роста, крепкий, с очень загорелым лицом и тёмно-карими глазами, которые смотрели спокойно и без всякого вызова. Одет он был в дорожный костюм, сильно потрёпанный, но чистый и хорошо сидящий по его фигуре. На поясе висели два хромированных револьвера, ненавязчиво намекая на статус хозяина, причём смотрелись они весьма гармонично.

Дон Кристобаль сразу обратил внимание, насколько потёртыми выглядели их рукояти, хотя сами по себе револьверы явно являлись подарочными, судя по их хромированным частям.

— Дон Кристобаль Камара-и-Мендоса? — спросил вошедший идальго, останавливаясь в нескольких шагах от стола.

— Да, это я, — ответил дон Кристобаль, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А вы, полагаю, тот самый дон Эрнесто де ла Барра, который спас мою дочь?

— Тот самый, — кивнул молодой человек, — в этом вы могли убедиться сегодня сами. Она жива и здорова, если не считать лёгкой усталости.

— Садитесь, — дон Кристобаль указал на кресло напротив. — Расскажите, как это случилось.

Идальго сел, положив руки на подлокотники, и начал рассказ. Он говорил коротко, отрывисто, без лишних украшений. О рейде в джунгли, о стычках с контрабандистами, о том, как его отряд проник в селение крусоб и освободил пленниц, не упоминая о сокровищах, о Кукулькане, о том, что сам висел не раз на волосок от смерти. Только факты. Рассказ, даже такой короткий, занял больше часа.

Дон Кристобаль слушал, не перебивая, и чем дальше, тем больше в его глазах читалось удивление.

— Вы прошли через всё это ради моей дочери? — спросил он, когда Эрнесто замолчал.

— Не только ради неё, — честно ответил тот. — Передо мной стояло много целей и путей их решения. Я ушёл в свободный рейд ради славы и карьеры, что мне пока не совсем удалось. В Чичен-Ицу я шёл, чтобы освободить племянницу Верховного вождя дружественного нам племени ишканхи, о вашей дочери я не знал, к сожалению, но ей повезло очутиться там же, и я спас её из плена, хоть это и не входило в мои планы. Дальше я обещал ей, что доставлю домой, что уже являлось исключительно моим решением, а я всегда держу слово!

— Что ж, — дон Кристобаль поднялся и протянул руку. — Благодарю вас, дон Эрнесто. Вы вернули то, что для меня дороже всех асьенд. Я в долгу перед вами.

— Не стоит, — ответил Эрнесто, пожимая его руку. — Я просто сделал то, что должен сделать любой благородный идальго на моём месте.

— Тем не менее, — дон Кристобаль сел обратно и задумался, — я хотел бы вас отблагодарить. Деньги, земли, помощь в ваших делах, говорите, что вам нужно. И, конечно же, все ваши расходы по возвращению моей дочери, покупке ей лошади, платья и тому подобное, что вы взяли на себя, будут вам возмещены в тройном размере.

Эрнесто помолчал, потом сказал.

— Не в моём положении отказываться от вашей помощи, и я её приму с большим удовольствием. Но мне нужен ещё и союз. У меня есть враг — американец Эванс, который хочет отобрать мою асьенду. У него есть друзья в Мехико. Мне нужна поддержка людей, которые смогут противостоять ему.

— Эванс? — переспросил дон Кристобаль, и его лицо, ещё минуту назад весьма благодушное, омрачилось, словно на него набежала туча. — Я слышал это имя. Он скупает земли у разорившихся плантаторов. Если он хочет отнять вашу асьенду, значит, он объявил войну не только вам, но и всем нам.

— Именно, — кивнул Эрнесто, не сводя с хозяина кабинета спокойного, немного усталого взгляда. — Я разговаривал с несколькими плантаторами, с которыми меня свёл мой дядя, дон Альберто Франсиско Вальдеромаро. Мне обещали помощь, но так ничем существенным и не помогли, прислав лишь десять человек в мой отряд. Все они погибли, как и многие из асьендадос. На этом всё. Я за свой счёт набрал новый отряд, вооружил его и вновь ушёл на войну. К сожалению, события стали разворачиваться совсем не так, как я планировал, и мне пришлось отсутствовать почти восемь месяцев. За это время многое изменилось, я даже не имею ни малейшего понятия, что сейчас происходит с моей асьендой.

— Что вы намерены предпринять в связи с этим? — спросил дон Кристобаль, подавшись вперёд.

— Я хочу завтра же уехать к себе домой, чтобы узнать о текущем положении дел и вмешаться в их ход, если всё идёт не так, как я предполагаю.

— Понимаю вас.

Дон Кристоболь откинулся в кресле, и его короткие пухлые пальцы забарабанили по подлокотнику, обитому тиснёной кожей. В глубине его слегка раскосых глаз мелькнула какая-то искра — то ли одобрение, то ли осторожный расчёт.

— Я подумаю, что можно сделать. А пока отдыхайте. Вы и ваши люди будете моими гостями. Завтра я хотел бы поговорить подольше, перед вашим убытием. И сразу скажу, что приглашаю вас к себе, как только вы отдохнете и решите все свои срочные дела. Думаю, за время вашего отъезда я наведу необходимые справки, как о ваших делах, так и об общественном настроении среди богатых плантаторов, и смогу предложить вам нечто большее, чем сейчас.

— Благодарю вас, сеньор Камара, — Эрнесто склонил голову в лёгком поклоне. — Почту за честь приехать сюда и вновь увидеть вашу ослепительную дочь.

Дон Кристобаль улыбнулся, но его сердце тут же кольнула нехорошая мысль: надо бы дать указание проверить дочь, да и вообще поговорить с ней об этом идальго. Она так долго находилась с ним наедине в пути, что могло случиться всякое. Ладно, если она просто ему обязана. А если между ними произошло нечто большее? Жаль, что времени пообщаться с дочерью подольше у него пока не случилось. События неслись вскачь, он просто не успевал всё охватить своим вниманием, радуясь и одновременно ужасаясь произошедшему.

Однако время в запасе у него есть, и есть возможности. Он узнает всё об этом идальго, а также выведает у дочери подробности событий, что с ней произошли. А его жена узнает про её истинные чувства к этому идальго, и не только про банальную радость и благодарность, которые естественны и закономерны. Ну и проверят её тело, так, на всякий случай, чтобы не слушать потом досужих вымыслов и неприятных шепотков.

— Что же, тогда увидимся завтра утром, сеньор де ла Барра, — сказал он вслух. — И ещё раз спасибо за спасение моей дочери!

— С удовольствием, сеньор Камара.

Эрнесто поднялся, поклонился и вышел. Тяжёлая дверь из красного дерева закрылась за ним с мягким, почти неслышным стуком. Дон Кристобаль остался сидеть в кресле, глядя на закрытую дверь и думая о том, что этот молодой идальго, возможно, не так прост, как кажется. Но Исабель вернулась, и это главное. А остальное — дело наживное.

Он ещё немного посидел, перебирая в уме услышанную информацию, затем потянулся к бронзовому колокольчику, стоящему на столе, и позвонил. Тотчас появился слуга в белой куртке с медными пуговицами.

— Попросите сеньориту Исабель подняться ко мне, — сказал дон Кристобаль. — И приготовьте лёгкое вино и фрукты. Мы с ней ещё не говорили, как следует.

— Слушаюсь, дон Кристобаль.

Слуга исчез, а глава семьи Камара встал, подошёл к окну и раздвинул тяжёлую портьеру. В саду уже зажигали фонари, и их жёлтый свет мягко струился на подстриженные кусты роз. Где-то в глубине поместья слышался звон посуды, прислуга готовились к ужину.

Когда в дверь постучали, он обернулся. Исабель вошла бесшумно, в скромном домашнем платье, с коротко стрижеными волосами, которые ещё не успели отрасти. Их только успели привести в относительный порядок и хорошенько отмыть. Она выглядела бледной и усталой, но в глазах её горел мягкий внутренний свет.

— Садись, дочка, — сказал дон Кристобаль, указывая на кресло. — Расскажи мне об обстоятельствах твоего пленения, как с тобой обращались, и об этом идальго, что тебя спас. Всё, что ты о нём знаешь, и без утайки, от твоей честности зависит очень многое.

Исабель опустилась в кресло, сложила руки на коленях и заговорила. Она рассказывала о джунглях, об обстоятельствах пленения, о том, как Эрнесто пробивался к селению крусоб, рискуя жизнью. Голос её звучал тихо, но ровно, и только иногда, когда она упоминала имя идальго, в нём проскальзывала едва уловимая теплота. Но отец, всецело поглощенный деталями рассказа, этого не заметил, а жену, более внимательную к эмоциям дочери, на общую беседу он не пригласил.