— У тебя есть это время, — дон Кристобаль пододвинул к себе ящик стола и достал оттуда небольшой мешочек с золотыми монетами. — Вот на расходы. Если понадобится больше, скажешь.

Дон Хуан взял мешочек, взвесил на ладони и спрятал за пазуху.

— Этого более, чем достаточно, сеньор, — сказал он, поднимаясь. — Я приступаю сегодня же. Завтра утром мои люди будут уже в Вальядолиде.

— Ступай, — кивнул дон Кристобаль. — И помни: от того, что ты узнаешь, зависит судьба нашего дома. И последнее, — через небольшую паузу добавил он, когда Хуан уже почти дотронулся до двери. — Узнай, кто организовал нападение крусоб на кортеж моей дочери. Это произошло явно неспроста.

— Узнаю, сеньор, обязательно узнаю, — дон Хуан поклонился и бесшумно вышел, плотно притворив за собой дверь.

Хозяин кабинета остался один. Глядя на закрытую дверь, он думал о том, что этот молодой идальго, возможно, станет ключом к будущему семьи Камара. Но прежде, чем принимать решение, нужно знать всё. Абсолютно всё.

Он взял бокал с недопитым вином и, сделав последний глоток, погасил обе лампы. Кабинет погрузился во тьму, и только звёздный свет пробивался сквозь щели в портьерах, отбрасывая на пол причудливые серебристые узоры.

Дон Хуан бесшумно спустился по чёрной лестнице, миновал боковой двор и вышел через калитку, которую сам когда-то и приспособил для таких случаев. Ночь уже полностью опустилась на землю, и только кое-где в окнах многочисленных зданий огромной асьенды горели свечи. Он нырнул в темноту и через несколько минут оказался в маленькой, неприметной комнатке одного из хозяйственных помещений. Там его ждал помощник, молодой парень по имени Пако, с лицом, изрезанным оспой, и цепкими глазами воришки.

— Завтра оповестишь всех наших, — приказал дон Хуан, сбрасывая сюртук. — Есть работа. Вальядолид, Мерида, Прогресо. Нужно узнать всё о доне Эрнесто де ла Барра. Кто он, откуда, что делает, с кем дружит, кому мешает, и особенно, что за тяжба у него с американцем по имени Эванс.

— Понял, — Пако кивнул и исчез из комнаты, направившись к себе, а дон Хуан закурил сигарету и задумался.

Он уже понимал, что де ла Барра — фигура неоднозначная. Одни его хвалили, другие боялись, но, насколько Хуан успел узнать, врагов, как таковых у идальго не имелось. Он не переходил никому дорогу, кроме как янки, скорее, помогал другим, и в этом имел несомненный успех. Однако дон Хуан знал точно, что этот идальго не из тех, кто прогибается под сильных мира сего. А таких людей он уважал, даже если работал на их врагов.

— Интересно, — прошептал он, выпуская струю дыма в потолок, — что ты за птица, дон Эрнесто? Ответов пока нет, но они появятся. Обязательно…

Донья София поднялась на второй этаж, где располагались спальни всего семейства. В коридоре горели масляные лампы, и их мягкий жёлтый свет разгонял сумерки. У двери Исабель она остановилась, прислушалась. Из комнаты доносилось приглушённое пение: дочь напевала что-то грустное, мелодичное, на языке майя, которому, должно быть, научилась в плену.

Донья София постучала.

— Войдите, — раздался тихий голос.

Она открыла дверь и вошла.

Исабель сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в окно, где за стеклом темнело вечернее небо.

— Мама, — произнесла она, не оборачиваясь. — Ты тоже пришла допрашивать?

— Нет, дочка, — донья София присела рядом, положила руку на плечо девушки. — Я пришла поговорить. Не как мать, требующая отчёта, а как женщина, которая когда-то тоже была молодой и тоже смотрела на звёзды и мечтала о любви.

Исабель повернулась, и в её глазах блеснули слёзы.

— Мама…

— Расскажи мне о нём, — мягко сказала донья София. — Не то, что ты рассказала отцу, а то, что чувствуешь. Я никому не скажу. Обещаю.

Исабель вздохнула, откинулась на подушки и начала говорить. О том, как он шёл впереди отряда, как его боялись враги и уважали свои. О том, как он смотрел на неё, не как на добычу, а как на ту, ради которой можно и умереть. О том, как её сердце замирало, когда он оказывался рядом, и как она боялась, что он уйдёт и больше никогда не вернётся.

Донья София слушала, не перебивая, и в её душе росло понимание. Этот молодой идальго, суровый воин с умными карими глазами уже завоевал сердце её дочери. Да, определённо дочь очарована им. Нет, не влюблена, пока что, — подумала она, — но первое зерно её чувств уже зреет.

— Исабель, — тихо сказала донья София, когда девушка замолчала, — а он? Он тоже испытывает к тебе что-то?

Исабель опустила голову, и её щёки залились румянцем.

— Не знаю, мама. Он никогда не говорил мне о своих чувствах. Он всегда оставался вежлив, предупредителен, но… — она запнулась, — иногда я ловила на себе его взгляд. И в этом взгляде читалось что-то большее, чем просто благодарность за то, что я иду рядом.

— Мужчины редко признаются в своих чувствах, дочка, — заметила донья София. — Особенно такие, как он, воины. Они привыкли действовать, а не говорить. Но ты должна быть осторожна. Не позволяй своим чувствам ослепить тебя. Он ещё ничего не добился, его асьенда под угрозой, у него есть враги.

— Я знаю, мама, — Исабель подняла голову, и в её глазах зажглась решимость. — Но я верю в него. Он справится. А если нет… если ему понадобится помощь, я попрошу отца.

— Твоего отца, — усмехнулась донья София, — не так-то просто попросить о чём-то. Он прагматик. Он сначала оценит выгоду, а потом уже решит, помогать или нет.

— Тогда я сама ему помогу, — твёрдо сказала Исабель. — У меня есть свои драгоценности, есть небольшие сбережения. Я не бедная родственница.

Донья София посмотрела на дочь с гордостью и тревогой. Она узнавала себя в этой юной, упрямой девушке.

— Хорошо, — сказала она, вставая. — Сейчас уже поздно. Ложись спать. Завтра утром он уезжает, и ты сможешь попрощаться с ним. А потом… будем надеяться на лучшее.

Исабель кивнула и, когда мать уже взялась за дверную ручку, вдруг спросила.

— Мама, а ты когда-нибудь влюблялась так сильно, что готова была идти за ним на край света?

Донья София обернулась. В полумраке комнаты её лицо казалось задумчивым.

— Да, — тихо ответила она, — и вышла за него замуж. Твой отец когда-то тоже был молод, не очень богат и имел врагов. Но я поверила в него, и не ошиблась.

Сказав, донья София вышла, и дверь за ней закрылась.

Исабель осталась одна. Она погасила свечу, легла на кровать и долго смотрела в потолок, слушая, как за окном шумят ночные птицы. Где-то там, в гостевом крыле, спал Эрнесто. Он уедет завтра, и неизвестно, когда они увидятся снова. Но она будет ждать и надеяться.

Я проснулся свежим и отдохнувшим, впервые за последние полгода. Нет, какие полгода? Уже минуло восемь месяцев с момента моего отъезда, а казалось, что прошло всего ничего, и буквально только вчера я покинул асьенду. Но лежащие в пустой кобуре моего винчестера сокровища напоминали мне обо всех произошедших событиях. А их ещё надо распродать, вместе с уже имеющимися, спрятанными в асьенде. А что сейчас происходит с асьендой, я и не знаю.

Я успел отправить два письма, пока ехал сюда. Одно адресовал дяде, дону Альберто Вальдеромаро, другое — падре Антонио. Хотел было написать ещё в асьенду местному падре, но не стал. Проще неожиданно свалиться им на голову, как снег летом, заодно проверить реакцию и понять, и как там реально обстоят дела.

Добраться до асьенды я смогу через пару дней, если все поедем на лошадях, и дня через четыре, если двигаться так, как прибыли сюда. Сейчас мне предстоял второй разговор с хозяином поместья, и он окажется решающим.

Признаться, я поторопился с предложением о сотрудничестве. Обо мне дон Кристобаль Камара никогда не слышал, а я вот тут явился, весь такой с пылу, с жару, и бух ему в ноги: прошу, мол, вас вступить со мной в союз, ради защиты. Глупо получилось, не сдержался, надеясь на авось. Авось и получил. Так что, сегодняшняя наша беседа грозит оказаться более насыщенной и содержательной. Да и ехать мне пора, ведь время не терпит опозданий.