— А о чём?

— Господи, ну какой же ты иногда!.. — она сердито всплеснула руками. — Я спрашиваю, ты сам хочешь, чтобы я уехала? Ты, Саша Шереметьев, а не заместитель директора по спасению Ленинграда!

Вот теперь всё окончательно встало на свои места — не о том она спрашивала, где ей будет безопаснее, не о должности заведующей лабораторией и даже не о Пете Шорникове.

Она спрашивала, хочу ли я, чтобы она осталась со мной.

И вот на этот вопрос ответить оказалось куда труднее.

Я окончательно запутался. В прежней жизни у меня имелся немалый опыт общения с женщинами, но, похоже, здесь он помогал не больше, чем умение обращаться с современным компьютером помогает в проведении расчётов на арифмометре.

— Ладно, — сказал я. — Давай тогда начистоту. Что именно ты хочешь от меня услышать?

Она посмотрела на меня долгим взглядом, словно удивляясь моей тупости.

— А ты сам как думаешь?

Господи, вот ведь угораздило!..

— Лен, послушай. Я считаю, что Петя прав — на Урале тоже нужны хорошие специалисты. Наше производство там придётся организовывать практически заново. Мы-то за четыре месяца кое-как научились, а им предстоит пройти тот же путь. И такие люди, как ты, им очень нужны.

— А здесь, значит, не нужны? — она теребила край халата.

— Здесь тоже нужны.

— Вот и прекрасно! — Она решительно повернулась к столу, взяла какую-то тетрадь. — Тогда скажи мне, пожалуйста, кто будет заниматься сорок третьей культурой? Павел Антонович? А двести восемнадцатой? Триста шестой? А жировыми дрожжами? Ты же сам говорил, что надо как можно скорее переходить на промышленный масштаб!

— Говорил, — пробормотал я.

— И кто этим займётся?

— Лен, найдём. Для Дрожжевого нашли и тут найдём.

— Знаю. Только кто из них делал все эти посевы? Кто отбирал культуры? Кто с Павлом Антоновичем разбирался, почему у нас на плохом гидролизате половина штаммов вообще не растёт? Кто, в конце концов, все эти проклятые колбы моет⁈

Последний аргумент был настолько неопровержимым, что я невольно улыбнулся.

Напрасно.

— Тебе смешно⁈

— Нет, Лен. Нисколько. Просто ты сейчас говоришь точь-в-точь как Василий Иванович, когда у него требуют ещё людей.

— И правильно говорю! — отрезала она. — Потому что работать надо, а не только людей туда-сюда переставлять!

Я примирительно вскинул руки.

— Согласен. Полностью согласен. И никто тебя отсюда не гонит.

— Ага. Только Петя говорит, что там я буду заведующей лабораторией, а ты — что мне там будет безопаснее. И оба, значит, желаете мне исключительно добра.

— А разве нет? Конечно, желаем. И он, и я.

Она неожиданно замолчала — села на табурет, сложила руки на коленях и некоторое время смотрела куда-то мимо меня.

— Петя вчера ещё кое-что сказал, — проговорила она наконец.

— Что именно? — мне очень не хотелось спрашивать, но пришлось.

— Что мы с ним давно знакомы. Что он меня… — она запнулась, — очень ценит. И что там, на Урале, мы могли бы… в общем, всё начать заново.

Ага. Права, значит, была Наташка…

Пётр Петрович, оказывается, решил воспользоваться случаем не только ради организации дрожжевого производства. Хотя, надо признать, предложение его было совершенно честным — он действительно мог дать Лене хорошую работу, самостоятельное положение и, главное, возможность покинуть блокированный город.

И вместе с тем — предложить ей себя. В смысле — честным пирком да за свадебку.

— И что же ты ему ответила? — спросил я.

— Что подумаю, — Ленка глядела на меня в упор.

— А он?

— Сказал, что времени у нас мало. Список кандидатов надо срочно представить в Смольный, а ему самому ещё с Лесотехничкой разбираться, с оборудованием, с документами… — Она вздохнула. — А ещё сказал, что будет очень рад, если я соглашусь. И что… — тут она вдруг улыбнулась, как-то невесело, — что никогда не заставит меня пожалеть об этом решении.

Я молчал — потому что сказать было совершенно нечего. Петя поступил как порядочный человек, не обещал золотых гор, не пытался скрыть, что ехать придётся в неизвестность. Просто предложил Лене своё будущее — насколько вообще можно было говорить о будущем в октябре сорок первого.

— Ну вот, — сказала она. — А теперь я тебя ещё раз спрашиваю, Саша. Ты хочешь, чтобы я уехала?

Ленкины глаза были совершенно серьёзными — ни следа привычной насмешки, ни её обычного задора. Она ждала ответа.

И тут что-то во мне словно сорвалось.

— Ах ты!.. — вырвалось у меня.

Я шагнул к ней, сграбастал Ленку в охапку, так что она только ойкнула от неожиданности, крепко, как только мог, прижал к себе.

— Да! — почти зло прошептал я ей прямо в ухо. — Да, Ленка, я хочу, чтобы ты уехала! На Урал! В Сибирь! На Камчатку, чёрт возьми, если потребуется! И если для этого тебя придётся связать по рукам и ногам, заткнуть рот, засунуть в мешок и отправить багажом — я это сделаю! Поняла⁈

Она замерла в моих руках.

— Саша… — пролепетала только, не делая попыток вырваться.

— Потому что ты понятия не имеешь, что здесь будет! — я уже не мог остановиться. — Ни малейшего понятия! Ты думаешь, сейчас плохо? Что сейчас голодно, холодно, что немцы стреляют? Да это ещё цветочки! Ты даже представить себе не можешь, что здесь начнётся через месяц! Через два! Когда морозы ударят, когда отопление встанет, когда люди начнут умирать прямо на улицах! И не от снарядов, не от бомб, понимаешь⁈ От голода! От холода! И никто, никто не сможет им помочь!..

Я осёкся — проклятье, наговорил!..

Ленка молчала, стояла, не шевелясь. Я осторожно разжал руки, но она не отступила, только подняла голову.

— Саша… — проговорила она едва слышно. — Саш, а другие как же?..

— Какие другие? — не понял я.

— Люди. Ты ведь сам сказал, что они будут умирать. — Голос её дрогнул. — Меня ты хочешь спасти. А другие как же?

Да, простой и страшный вопрос, от которого я всеми силами старался отгородиться с того самого дня, как оказался здесь.

— Не знаю, Лен, — сказал я наконец. — Не знаю.

Она смотрела на меня, ожидая продолжения.

— Я не могу помочь всем, — проговорил я медленно. — Я должен выбирать. При всём том, что могу делать дрожжи, могу придумывать новые способы накормить людей, могу заставлять людей работать, могу с начальством ругаться, выбивать оборудование, требовать, уговаривать… Да ты и сама всё это знаешь. И я буду делать это дальше. Сколько смогу.

Я перевёл дыхание; Ленины глаза, оказавшиеся так близко от моих, подозрительно блестели.

— Но каждого голодного мне не накормить, каждого замерзающего не согреть, каждому на помощь не прийти. И даже если стану работать двадцать четыре часа в сутки, всё равно не смогу.

Лена опустила глаза.

— Значит, всё зря? — прошептала она еле слышно.

— Нет! — почти выкрикнул я. — Господи, Лен, да нет же! Если мы спасём сто тысяч человек, это будет сто тысяч спасённых жизней! Если двести — двести тысяч! Если полмиллиона — полмиллиона!.. Только ведь останутся те, кому мы помочь не сумеем. И я это знаю. Знаю и ничего не могу с этим поделать!..

Она молчала.

— Понимаешь, — продолжал я уже совсем тихо, — я не знаю, сколько людей мы сумеем спасти этой зимой. Сколько бы ни было — будет мало. Всегда будет мало. Но тебя… тебя я, может быть, сумею.

Слова застряли в горле.

— Вот и всё, Ленка. Вот и весь мой проклятый выбор.

Она вдруг обняла меня — крепко, обеими руками, прижалась лицом к груди.

И я обнял её тоже.

Мы долго стояли молча.

— Саш, — проговорила она наконец, не поднимая головы. — А если я не поеду?

Я закрыл глаза.

— Тогда ты останешься.

— И ты не будешь сердиться?

— Буду, очень сильно, — сказал я ей в волосы. — И бояться буду. Каждый день.

Она чуть отстранилась.

— А я, думаешь, не боюсь за тебя?

— Знаю, Лен, что боишься. Но мы — мужчины, мы расходный материал эволюции. Это наше предназначение.