— Не ерунди! — она даже ногой топнула. Точнее, попыталась — и я только теперь вдруг понял, что держу её так крепко, словно она уже собралась уйти и я в самом деле намерен удержать силой.

— Прости, Лен. Я тебя… не раздавил?

Она отступила на полшага, но не дальше. Подняла голову.

— Нет, не раздавил, — улыбнулась бледно. — Но, Саша… — произнесла она очень тихо, — Откуда ты знаешь?

— Что знаю?

— Не надо, — она покачала головой. — Не надо, пожалуйста. Про зиму, про… про всё. Ты ведь сейчас не предполагал. Ты говорил так, будто… будто всё это уже случилось.

Я молчал.

— Ты сказал: «Когда люди начнут умирать на улицах». Не «если», не «может быть» — «когда».

И смотрела на меня так пристально, что я невольно отвёл глаза.

— Фигура речи. Лен, я просто…

— Подожди.

Она взяла меня за руку. Теперь уже сама.

— Саша, я тебе верю. Ты ведь понимаешь? Я тебе верю. Если ты говоришь, что будет страшно, значит, будет страшно. Только… — она запнулась. — Только почему ты так уверен?

Господи, ну что ей ответить?

Рассказать, что я видел фотографии погибших на ленинградских улицах, фотографии закутанных в простыни тел, что выжившие из последних сил тащили на кладбища? Что читал воспоминания людей, которым посчастливилось пережить ту зиму? Что знаю, какие нормы хлеба установят в ноябре и сколько людей умрёт в декабре, январе, феврале?

И самое страшное — что даже сейчас, когда нам удалось сделать почти невозможное и наладить производство двухсот тонн дрожжей в сутки, я по-прежнему не был уверен, что этого хватит?

— Потому что понимаю, что происходит, — ответил я наконец. — Немцы нас окружили. Продовольствия мало. Топлива мало. Зима близко. И всё это одновременно. Лен, поверь, для такого вывода не надо быть пророком.

— Но ты говоришь, словно пророк, — прошептала она.

Я попытался улыбнуться — не получилось.

— Значит, ты меня всё-таки хочешь отправить…

— Я хочу, чтобы ты была жива, — сказал я. — Вот чего я хочу. Чтобы ты пережила эту проклятую войну. Чтобы у тебя была твоя лаборатория, твои открытия, чтобы ты защитила диссертацию, стала профессором, академиком, кем угодно. Чтобы у тебя были дети, внуки… Чтобы ты состарилась, в конце концов! Понимаешь, Ленка? Состарилась! А не осталась навсегда двадцатилетней девчонкой на какой-нибудь фотографии!

Последние слова я произнёс уже почти шёпотом — и опять проклял собственный язык.

— Саша… — кажется, сейчас заплачет.

— Вот поэтому, — продолжал я упрямо, — если ты решишь ехать, я не только не стану тебя удерживать. Я сам пойду к Шаркову, к Полякову, куда понадобится. Добьюсь, чтобы тебя отправили с первой же группой. С подтверждённым назначением, с положенными пайками. И пусть ты потом всю жизнь будешь меня за это ненавидеть!

Она долго молчала.

— А ты? — спросила наконец шёпотом.

— Что — я?

— Ты-то сам здесь останешься?

— Конечно. Я же сказал тебе, мы, мужчины —

— Да-да, расходный материал, — зло перебила она меня. — Это чепуховая чепуха! И ерундовая ерунда! В жизни не слыхивала большего бреда!.. Почему ты можешь рисковать собой, почему ты можешь остаться, а я — нет⁈

— Потому что я…

Я осёкся.

Потому что я знаю, что делаю? Неправда. Далеко не всегда знаю.

Потому что я нужен здесь? А она, значит, не нужна? Чушь.

Потому что я уже прожил свою жизнь, а она только начинает свою?

Вот это было правдой.

Только произнести её вслух я не мог.

— Потому что я должен остаться, Лен, — сказал я наконец. — Должен. Иначе всё, что мы сделали, может пойти прахом.

— А я, значит, не нужна⁈

— Да господи, Ленка! Кто же такое говорит⁈

Она вдруг шагнула ко мне и с неожиданной силой стукнула кулачком в грудь.

— Ты говоришь! — Она сердито топнула ногой. — Не прямо, конечно. Ты же у нас умный, всё умеешь объяснить! И про дрожжи, и про эволюцию, и про расходный материал! А получается, что ты здесь нужен, Василий Иванович нужен, а я должна ехать подальше, вместе с Петей, чтобы ты за меня не боялся!

— Да не в том дело, чтобы я не боялся! — взорвался я. — А в том, чтобы ты жива осталась! Жива, понимаешь⁈ И не надо сравнивать! Мы, мужчины, физически сильнее, можем больше выдержать! И холод, и голод, и тяжёлую работу!

— Ах вот как! — Ленка даже отступила на шаг. — Значит, я слабая, несчастная женщина, которую надо непременно спасать⁈

— Да не передёргивай ты! Я прекрасно знаю, сколько ты работаешь и сколько можешь выдержать!

— Тогда в чём дело⁈

— В том, что я не хочу проверять, сколько именно ты выдержишь! — почти выкрикнул я. — Не хочу, чтобы ты мёрзла, голодала, чтобы падала от слабости, чтобы…

Перед глазами вдруг возникла фотография — одна из множества фотографий первой блокадной зимы, которые я видел в прежней жизни: женщина, закутанная во что-то бесформенное, сидит на заснеженном тротуаре, прислонившись к стене дома. Глаза закрыты. Рядом саночки с каким-то узлом.

Живая она там была или уже нет, я не помнил, но совершенно отчётливо представил на её месте Ленку.

— Не хочу, — повторил я уже совсем тихо. — Понимаешь? Не хочу.

Лена смотрела на меня, и гнев постепенно уступал место чему-то другому.

— А ты думаешь, — спросила она наконец, — мне хочется, чтобы всё это случилось с тобой? Думаешь, я не боялась, когда ты в Пушкин уехал⁈ Да я чуть не померла, когда узнала, как вы оттуда пробивались!.. Когда ты целыми днями на заводе пропадаешь, а туда немцы снаряды кладут⁈ Думаешь, мне всё равно⁈

— Лен…

— Нет, дай договорить! Ты, значит, готов меня связать, в мешок засунуть и отправить на Камчатку! А мне что делать⁈ Тебя тоже связать⁈ Вместе с твоими дрожжами⁈

Тут я всё-таки не выдержал и рассмеялся — нервно, совершенно не к месту.

Лена возмущённо вскинула голову.

— Тебе смешно⁈

— Я представил, — признался я. — Как ты меня в мешок запихиваешь вместе с двумястами тоннами дрожжей.

Она секунду смотрела на меня, потом тоже фыркнула — и тут же сердито шмыгнула носом, снова прижалась ко мне, обняла обеими руками и уткнулась лицом в плечо.

— Я ещё не решила, — сказала она наконец глухо, не поднимая головы. — Понимаешь? Правда не решила. И Петю обманывать не хочу. Он хороший. Очень хороший. Он мне ничего плохого не сделал.

— Знаю.

— Но ты мне одну вещь скажи, Саша. И только попробуй опять начать про безопасность, про заводы, про дрожжи…

— Не начну.

Она подняла голову.

— Если я останусь, ты будешь рад?

— Ты не понимаешь, — прошептал я с тихим отчаянием. — Я могу быть очень этому рад — как последний эгоист. Как человек, думающий только о себе. Я… я не прощу себе только одного — если с тобой что-то здесь случится.

Лена долго смотрела на меня.

— А если я уеду, — проговорила она наконец, — и что-нибудь случится с тобой? Мне-то как быть, Саша? Я ведь тоже себе этого не прощу.

Я молчал.

— Ты всё время говоришь, что хочешь меня спасти. А я тебя, думаешь, не хочу? Думаешь, я могу спокойно уехать, устроиться там, на Урале, работать в своей замечательной лаборатории, получать хороший паёк, спокойно спать по ночам… И не думать о том, что ты здесь? Что ты каждый день можешь попать под обстрел? Под бомбёжку? Что ты можешь заболеть, замёрзнуть, умереть с голоду⁈

— Лен…

— Нет, погоди. Почему ты считаешь, что твоя жизнь стоит меньше моей⁈

— Я так не считаю.

— Считаешь! Иначе не говорил бы всего этого!

Она осторожно коснулась моего лица.

— Сашенька, я ведь не прошу тебя обещать, что со мной ничего не случится. Ты и не можешь такого обещать. Никто не может. Я просто спросила, будешь ли ты рад, если я останусь.

Я закрыл глаза. Господи, ну как же оно всё стало сложно. И как же невыносимо трудно.

— Буду, Лен, — сказал я наконец. — Очень буду рад. Но —

Она улыбнулась — слабо, немного печально.

— … «Но как последний эгоист», я поняла. А теперь дай мне самой решить, что делать.