— Я всем скажу, — произнёс Наоя. — Маме, Кадзуко-сан, твоему отцу. Это из-за меня всё…

— Не надо.

Он поднял голову.

— Что…

— Не рассказывай.

Я потянулся за чаем. Наоя сразу подался помочь, но я уже взял кружку.

Горячий, сладкий. С мёдом, конечно. С чем же ещё.

— Ты поскользнулся, я прыгнул, ногу свело. Бывает. Никто не виноват.

— Но…

— Нао. Мужик мужика не сдаёт.

Он моргнул. Видимо, в этом мире такой фразы не было. Мужик мужика здесь, наверное, только с рецептами пирога выручает, да кремами.

— Просто больше так не делай, — добавил я. — В следующий раз я не прыгну. Учти.

Отпил чай.

Наоя кивнул, устало улыбнулся.

— И всё же, Иши-кун, почему ты прыгнул? Рэй-чан была ближе. Она сильнее. Она бы успела.

И что ему сказать? Я ведь прыгнул, потому что увидел, как человек тонет. Ноги сами понесли. Как тогда с гранатой, что катилась к Серому и Малому, а я оказался рядом. Так меня собрали, с такой ебанутой начинкой, и ни одна богиня этого не разобрала обратно.

— Рефлекс, — сказал я.

Наоя медленно кивнул.

— Спасибо, Иши-кун. Ты… — Он подумал. — Ты настоящий.

И ушёл, прикрыв за собой дверь.

Настоящий, ага.

Это ты настоящий, Нао.

Хотя бы лицо у тебя своё.

К вечеру все разошлись по своим делам. За окном догорал закат — оранжевый, жирный, прям над Фудзи. На террасе соседнего домика бубнили голоса матерей. Потянуло дымком — папаша, похоже, успокоился настолько, что взялся за готовку.

Я лежал под тремя одеялами в розовом костюме «Yoga Daddy» и смотрел в потолок.

Паук всё там же. У этого хоть день нормально прошёл.

Вспомнилась Рэйка.

Губы ещё помнили. Не воду — её губы. Глупо, да. Она меня не целовала. Она в меня дышала. Но я лежал и помнил, какие они были тёплые. И как она орала «дыши!». И её лицо. Белое. Перепуганное.

Вот тебе и «классно смотритесь».

Вытащил руку из-под одеяла, собираясь почесать нос.

И замер.

Сквозь кончики пальцев было видно ткань.

Они были прозрачные.

Как стекло. Как вода в стакане.

Поднёс руку ближе.

Не показалось. Вот клетка на одеяле, вот нитка торчит. Даже катышек видно. Прямо сквозь мой указательный палец.

— Что за хуйня…

Прозрачность ползла вверх. Медленно захватывая всё больше и больше. Миллиметр за миллиметром. Подушечки, потом первые фаланги. Ногти уже висели в воздухе сами по себе — тонкие, розоватые, как скорлупки. Под ними ничего не было.

Я пошевелил пальцами. Чувствую. Двигаются. Просто их нет.

Охуеть.

Надо бы испугаться. Позвать кого-нибудь, хотя бы сесть. А я лежал и разглядывал руку. Только похолодело внутри, и мысли стали какие-то непривычно ясные. Как перед дракой, когда спорить уже поздно и думаешь только о том, что делать дальше.

Тут и услышал смех.

Не с террасы. Не из-за двери.

Прямо в голове.

Тот самый. Звонкий, довольный, с переливами. Который слышал в белой пустоте, когда не было ни глаз, ни рук, ни хрена.

«Му-ха-ха-ха… Спасённый женщиной… Ай-яй-яй, Петруша. Ты же у нас настоящий мужчина. Как так получилось?»

Я сжал кулак. Ногти впились в ладонь — больно, совершенно по-настоящему. А пальцев толком не видно.

— Стерва… Так это ты! Ты куда, блядь, меня отправила? Ещё и Рэйка моя сводная сестра! Знаешь, что я с тобой сделаю, когда доберусь? — прошипел я.

«У-ха-ха-ха! Что такое, мальчик? Уже готов подохнуть? Я могу это устроить! Хотя-я-я… ты итак скоро исчезнешь! Рэйка вытащила тебя. За шкирку. Как котёнка. А потом ещё и дышала за тебя — ты ведь даже дышать сам не смог. Опёрся на крепкое женское плечо, да? Помнишь, что я тебе говорила про растворимый кофе?»

И снова её смех.

«Это была ложечка, мальчик! Первая! Сахар ещё никто не размешивал! Помни об этом!».

Её голос стих.

— Вернись, падла! У меня к тебе куча вопросов!!!

Подождал.

Но тишина.

Сука!

Только взбесила!

Ничего толком не объяснила и съебалась!

Пфффффффффффф!

Медленно-медленно, с неохотой, пальцы возвращались к нормальности. Сначала проступили фаланги — бледные, как у покойника. Затем подушечки. Потом всё стало как было. Почти. Кончики ещё остались холодными. Ледяными, как та вода. Сколько я их ни тёр о простыню.

Вот, значит, как.

Вот, значит, какие у тебя правила, сука.

А я всё деньги считал. Можно ли донаты принимать, можно ли с компанией работать. Не слишком ли щедро предлагают, не сочтёт ли она это зависимостью.

Да срать ей на донаты. Я их заработал. Снимал, развлекал, люди платили.

А сегодня меня вытащили из воды, завернули, понесли. Я даже откашляться без помощи толком не мог.

Значит это у неё называется «опереться»? Причём она меня и тут подловила.

Спасла ведь меня именно Рэйка.

Я закрыл глаза.

Рядом с ней я с самого начала на себя не похож. То сказать ничего не могу, то краснею. Дрова, блядь, из рук роняю. Весь день могу делами заниматься, а услышу во дворе машину — сразу прислушиваюсь, она или не она.

Да я курить передумал, потому что ей не нравится.

Она даже не просила. Просто сказала, а мне уже захотелось, чтобы от меня табаком не пахло, когда рядом сядет.

Сегодня вообще без неё не выбрался бы.

Первая, сука, ложечка.

А сколько ещё ложечек мне нужно, чтобы совсем раствориться?

На соседней террасе засмеялась Тиаки. Кадзуко-сан что-то ответила, но слов я не разобрал. Потом хлопнула дверь второго домика.

Рэйка там. В десяти метрах. Можно позвать, она придёт.

Я сунул руку обратно под одеяло.

Двенадцать дней до свадьбы. Эту дату я хотя бы знал.

А сколько осталось мне — хер пойми.

Видимо, пошёл обратный отсчёт.

И начался он, когда её губы коснулись моих.

Интерлюдия

Рэйка стояла под душем, пока не кончилась горячая вода.

Потом стояла под холодной. Минуту, две. Не помогало. Руки всё равно тряслись — мелко, противно, как у первокурсницы на первом вскрытии. У неё так не тряслись руки ни на одной операции. Ни разу за всю практику. Даже когда в четыре утра привезли мотоциклистку с открытой черепно-мозговой, а из хирургов старше неё в отделении никого не оказалось. Тогда работала. Боялась, конечно, но руки слушались.

Сегодня тоже слушались. Пока нужно было спасать.

А теперь не могла нормально поправить лейку.

Перед глазами опять был причал. Иши ещё на поверхности, тянется рукой — и вдруг его нет. Только пузыри.

И она не помнила, как прыгнула. Совсем. Помнила только, что вода была ледяная, а толстовка на нём — тяжёлая, как бронежилет, и как тянула за неё изо всех сил, а на причале положила его на доски, и он не дышал.

Никак.

Она бросилась реанимировать. Тридцать компрессий, два вдоха. Снова тридцать. И вдохи. Всё это она умела. Отрабатывала, делала на людях. А сегодня всё равно хотелось, чтобы кто-нибудь подошёл и сказал, что он вот-вот очнётся. Что она успела. Что ещё чуть-чуть.

Рэйка выключила воду.

Вытерлась, натянула сухую футболку и спортивные штаны. Замотала волосы полотенцем. Посмотрела на руки — дрожат уже меньше.

Когда вернулась в комнату, мама сидела на футоне. Рядом стояли две банки пива. Одну она протянула Рэйке.

— А тётя Тиаки где?

— Сато-сану с ужином помогает. Я попросила.

Понятно. Значит, мешать им никто не придёт. Мамины просьбы обычно выполняли.

Рэйка взяла банку и села напротив. Открыла, но пить не стала.

Кадзуко тоже не торопилась. Смотрела на дочь, ждала, пока та устроится. От этого молчания хотелось сразу спросить, что случилось, хотя Рэйка уже догадывалась.

— Как Иши?

— Сейчас нормально. Давление хорошее, в лёгких чисто. Повезло. Ещё бы минута…

Рэйка замолчала и сделала глоток.

— Ты молодец, — сказала мама. — Не растерялась.

— Я врач.

— Знаю.

Кадзуко повернула банку в руках.