Филька успел только выдернуть голыми руками несколько клиньев, чтобы открыть нужное окно, обнять и поцеловать на прощание безутешную, до смерти испуганную подругу и с трудом выбраться на плоскую крышу недружелюбного дома. На нём была лишь хозяйская накидка, свою одежду впотьмах он искать не стал — не успевал.
Его побег был замечен со двора: началась охота за беглецом, осквернившим брачное ложе. Путь Фильке в сторону базара, где находился спасительный для него жилой квартал для приезжих, был отрезан. Его загоняли в противоположную сторону: мелькали факелы, в их свете сверкали ножи и сабли, крутились над головами арканы и щёлкали по заборам и стенам домов кнуты. И всё это с криками, воплями, улюлюканьем и свистом.
Он умудрился проползти под носом у всех преследователей в храм Будды. Сам Будда был изумлен, поводя своим носом вслед дурно воспитанному ползущему голозадому беглецу, но промолчал, запечатлев на века своими глазами из изумрудов направление уползших ягодиц в обход алтаря. За алтарем Фильку встретил бесполый монах, мучимый жаждой ненависти ко всем, кто сомневался в его идеалах и вере. Пришлось Фильке ненадолго задержаться на короткий диспут.
Филимон Пузо принял очередную веру. Потребовалось по такому случаю пожертвование на храм. Отдал золотой браслет с руки. Получил взамен тряпье послушника. После чего он с помощью счастливого монаха из монастыря Ляо-шу добрался до порта. Там монах пораскидал всех озлобленных родственников опозоренного супруга Филькиной любовницы несколькими ударами с обеих ног и следующим парным ударом своих ягодиц отправил преследователей по отхожим местам. Но по времени дня там был в это время перерыв на реинкарнацию — многие тогда последователи законности опоздали на начало процедуры и пострадали в поисках правды, пострадали конкретно — долго воняли. (И это вместо того, чтобы совершить омовение).
При этом монах ещё успел в прыжках, благодаря кун-фу, собрать налоги с родственников, озабоченных справедливостью и неотвратимостью наказания за их словесные прелюбодеяния с козлами по дороге, забрать у Фильки ещё и нательный крест из серебра в качестве штрафа за безбилетный проезд на слоне — общественном транспорте — во время празднования десятилетнего юбилея любимого осла раджи Абрама Гималайского. (У Фильки начались галлюцинации?) Беглец так и не понял в пылу своего бегства, что же с ним происходит, куда и зачем он попал, что ему было там или здесь нужно и что всё это значит.
Под утро он, обессиленный, измученный жаждой, укрылся под одной из опрокинутых лодок в самом конце огромного порта. Толпы хаотично бегавших людей постепенно растаяли. С первыми лучами солнца он вылез из-под перевернутой вверх днищем лодки и как ни в чём не бывало направился к пристани. Там он не привлекал к себе внимания — кого только не видали эти берега! Но улицы, ведущие из порта в город, вскоре оказались под охраной местных стражников — началась облава. Фильке даже выяснять не нужно было, кого это ищут смуглые вооруженные люди в тюрбанах. Он заметил отходящую фелюгу от пристани и бросился в воду наперерез ей. Плавал он прекрасно и мог подолгу задерживать дыхание под водой. И никто не обратил на него никакого внимания — все арабы на левом борту фелюги радостно и шумно созерцали события, происходившие на берегу.
Он ловко уцепился за верёвки от такелажа, свисавшие с противоположного борта, и пронырнул за тюки и бочки с товаром. Искусству маскировки славян учить не надо — они вон, несколько тысяч лет маскировались в своих лесах! И что? Кто-нибудь из западных историков обнаружил их присутствие? (А своим историкам после этого мы чёрта с два будем верить).
Но ближе к вечеру его всё-таки обнаружили. Это произошло тогда, когда бородатый негр, держа в руке заветный ананас, завёл мальчика из команды (юнгу по-нашему) за тюки, наваленные горками на палубе, и снял с него набедренную повязку. Когда мальчишка стал сопротивляться, перепуганный желанием насильника, он случайно задел своей пяткой ногу беглеца и от ужаса заверещал.
Тут же собравшиеся вокруг Фильки люди не только не понимали его речи, но и не хотели их даже слышать, а зря. Филька не просто ховался. Он, благодаря накопленному жизненному опыту, обзавёлся оружием, и то оружие, что, как ему показалось, было лишним, просто выбросил за борт. А не надо было после обеда спать всей командой, господа арабы! Но у некоторых босяков из команды оружие всё-таки было при себе, ну и что из того? За свою недолгую, впрочем, жизнь Фильке приходилось в своих долгих странствиях стоять за себя — много чему научился. Не зря ведь в те времена так трудно порой было отличить разбойника от купца. Последним выбросился за борт тот самый негр, но уже не с ананасом в руках, а с поварешкой и тесаком, вонзенным ему в задницу…
Таким образом, команда после небольшой драки полегла вся. Филька оставил в живых только юнгу. Он перевел дух и только тут призадумался: вокруг океан, на гребнях волн уже пузырились буруны, что предвещало бурю, управлять в одиночку судном почти невозможно — юнга не в счёт, даже рулевое весло в одиночку было тяжело удерживать в нужном положении. Но это сейчас, а в бурю? Филька с помощью юнги спустил огромный парус и верёвками, как мог, привязал рулевое весло и просто сел, чтобы дождаться неизбежного решения судьбы. Чтобы скоротать время, он ещё и поел, напился воды, а затем прилёг на тюки и стал безмятежно наблюдать за приближающейся бурей…
Разные мысли приходили ему в голову и таяли в воспоминаниях. Он беззаботно вздохнул, представив себе недоумение, в котором сейчас пребывают друзья-побратимы на берегу. Да и где этот берег теперь? В нём появилось даже некоторое злорадство, смешанное с лёгким благодушием. Афанасий Никитин зачастую удерживал власть над ватагой своим знанием навигации. Кроме него никто из его земляков отыскать нужный путь по суше или морю не мог. Филька был таким же легкомысленным. Как и остальные босяки из его ватаги, он науки всякие не очень жаловал, предпочитая уважать их издали. Потому он обреченно принялся молиться и мысленно прощаться с родными и близкими. Многих из них он вспоминал уже с трудом. Мальчишка держался от него подальше. А Филька меланхолично рассуждал про себя о своём злосчастном житии-бытии…
…С невероятной скоростью под самое утро налетела туча, подгоняемая ветром. Судно завертело и стало бросать с волны на волну. Оно черпала бортами воду, но не тонуло. С истошным воплем перепуганный мальчишка бросился к Фильке. Сколько времени неистовствовал океан, Филя не мог бы даже приблизительно понять. День-два, а может, и все три… Судно то вздымалось на гребень огромной волны, то проваливалось в пропасть между волнами, чтобы в который раз щепкой вынырнуть из бурлящего и ревущего ада. Но однажды в кромешной тьме сверкнула молния, и Филька увидел на миг землю, на которую их судно гнали эти исполинские волны. Дождавшись подъёма на гребень очередной волны, он схватил мальчишку за руку и из последних сил бросился с ним в воду.
Полузадохнувшегося путешественника с юнгой поток воды протащил сквозь глубокую трещину и выбросил на бурлящую поверхность подземной пещеры. Филька судорожно отдышался, выбрался с напарником на край пещеры и стал приводить в себя мальчишку. Он уже потерял надежду на его спасение, когда в очередной раз встряхнув мальчишку за ноги, держа его вниз головой, услышал хриплый кашель.
— Обошлось, — только и сумел что сказать Филька, положив юнгу на землю, и принялся осматривать пещеру. Только сейчас он понял, как устал. Такой слабости и пустоты внутри себя он прежде никогда не испытывал. Близкие удары молний в воду через подводные трещины подсвечивали каменные своды, но потом тьма становилась ещё кромешней. Дальнейшее знакомство с пещерой пришлось отложить. Филька помолился про себя за свое чудесное спасение, нашёл наощупь место посуше и залёг спать.
Утром они проснулись от озноба — в пещере заметно похолодало, и вдобавок появился ощутимый сквозняк. Филька пошарил руками вокруг себя — чуда не случилось. Очень хотелось есть, а что-то похожее на еду под руку не попадалось, зато попались странные, тяжёлые не по размеру камешки. Он встал и осторожно в темноте пошёл навстречу порывам ветерка.
