Корнелия допила чай, выпрямилась и хлопнула в ладоши звонко, по-командирски.

— Дамы! У нас два часа на подготовку! Собираемся и выезжаем в поместье!

— Я ещё не доела, — пробормотала Ингрид.

— Бери с собой.

Ингрид вздохнула. Сгребла остатки каши ложкой, запихнула в рот, встала, прожевала, проглотила.

— Готова! — объявила она.

Четыре женщины двинулись к лестнице, забрать верхнюю одежду. Корнелия впереди, как полководец. Фрея рядом, как советница. Ингрид за ними, дожёвывая. Аннабель — замыкающей, с очень довольной мордочкой.

Александр остался за столом один. С пустой кружкой и письмом Королевы Великобритании, которое пахло фиалками.

— Палыч, — позвал он.

Боцман вздрогнул:

— Д-да?

— Ещё чаю бы. И, пожалуй, чего-нибудь покрепче.

Дед кивнул. Достал бутылку. Налил. И впервые позволил себе высказать мнение вслух:

— Признаться Вам, молодой человек, я откровенно завидую и откровенно сочувствую. При чём, одновременно сильно.

Тот посмотрел на него и усмехнулся.

— Вы даже не представляете, насколько правы. Ну, ничего, наступит ночь, и я как следует отыграюсь, — и зловеще усмехнулся. — А пока, пусть балагурят, сами же только нагоняют мне аппетит…

Зимний дворец. Кабинет императора. В это же время.

Николай Дубов всё ещё не спал. У него вообще частые бессонницы, постоянно тонна мыслей, вот и после бала есть о чём подумать, конкретно о мальчишке на ранге Лорда-эфироправа.

Сейчас он устало сидел за столом, глядя на карту Восточного фронта, когда дверь кабинета открылась, при чём без стука. Обычно так могли войти всего несколько человек, в этот раз это был начальник Курьерской Службы. Контр-адмирал Белозёров с бледнющим лицом, точь у дряхлого вампира. Он отвечал за единственную нить, связывающую Петербург с восточными рубежами, называемую Сибирской Эстафетой. Система была стара, как сама Империя. Конные курьеры, сменные станции через каждые сорок километров прямо от линии фронта через Маньчжурию, до Иркутска, через Красноярск, Екатеринбург, Москву и дальше — в Петербург. Восемь тысяч км, больше ста сменных станций. Курьер скакал днём и ночью, на каждой станции — свежая лошадь и минута на передачу пакета следующему всаднику. Лучшие наездники Империи, отобранные из казачьих полков. Каждый знал: красный пакет — значит, скачи так, будто за тобой гонится смерть. Потому что, скорее всего, так и есть. Самые срочные донесения преодолевали путь за восемнадцать-двадцать дней. Обычные — за двадцать пять. Всё это означало, что любая информация на столе императора была старше двух с половиной недель. Решения принимались вслепую. Приказы уходили в пустоту. Война на Востоке велась не стратегией, а скорее верой в то, что люди на другом конце мира ещё живы и способны сами постоять за себя и Империю.

Морской путь, к сожалению, был ещё длиннее и безнадёжнее. Имперские корабли не могли пройти через китайские воды: Китайская Империя контролировала всё побережье от Шанхая до Кореи, а Японское Царство — проливы. Единственный маршрут для войск и грузов шёл окружным путём: из Петербурга через Балтику, вокруг Европы, через Суэцкий канал, Индийский океан, мимо Сингапура, вокруг Японии с востока, и только потом к Владивостоку. Пять-семь недель. Если повезёт с погодой. Если не встретят японские рейдеры в проливах.

Белозёров подошёл к столу. Положил пакет.

Красный.

— Когда? — спросил император.

— Прибыл пятнадцать минут назад. Последние курьеры загнали трёх лошадей на отрезке Москва — Петербург. Пакет отправлен с Восточного фронта двадцать один день назад.

Двадцать один день. Три недели. То, что написано внутри, произошло три недели назад…

Николай сломал печать. Развернул лист.

Читал молча. На лице ноль эмоций. Только глаза двигались: слева направо, строчка за строчкой.

Дочитал. Положил депешу на стол. Придавил ладонью.

— Волконского. Немедленно.

…

Волконский вошёл через десять минут. Прочитал первые строки депеши и вскинул брови.

— Крепость «Крепкий Орех» в осаде? — произнёс он, опуская лист. — Сколько там численность гарнизона? Если не ошибаюсь, двадцать тысяч?

— Верно, — кивнул Николай, — а командующий — Лорд-эфироправ Григорий Михайлович Воронцов.

Да, тот самый старый лис, бывший архимагистр, за последние девять лет совершил невозможное — прорвался до ранга Лорда, при чём вовремя, ведь один из четырёх Лордов Российской Империи скончался от старости, возможно это повлияло на прорыв Воронцова, ведь тот был его учителем.

— Он окружён тремя китайскими корпусами и японским экспедиционным отрядом, — продолжил Император. — Общая численность осаждающих — порядка ста тысяч. При поддержке трёх Лордов.

— Так Воронцов просит подкрепление? — спросил старик Волконский.

— Не просит, — император качнул головой. — Информирует. Ты же знаешь его характер. — он указал на депешу в руках старца и процитировал: — «Гарнизон сохраняет боеспособность. Запасы распределены. Моральный дух на должном уровне. Прошу принять к сведению текущую диспозицию и действовать сообразно стратегическим приоритетам Империи.» Иными словами, если перевести, — хмыкнул император, — «Мы умрём здесь. Не тратьте людей на спасение, если цена слишком высока. Используйте наше время.»

Волконский молчал, вздохнул и проворчал:

— Воронцов никогда ничего не просил. За пятьдесят лет службы — ни разу. Скорее похоронит себя под стенами, чем признает, что нуждается в помощи.

— Это не мужество, а гордыня. — хмыкнул император.

— Но в данном случае его гордыня спасает двадцать тысяч жизней, Ваше Величество, — заступился Волконский за того, — потому что они верят, что их командир знает, что делает.

Повисла тишина. Старец прав. Николай вздохнул, признавая это. Да, легко рассуждать о гордыне и мужестве, находясь здесь, в Петербурге, вон и солнце вышло апрельское, как приятно греет через окно. А за тысячи километров, за Уральским хребтом, за бесконечной Сибирью, за линией фронта — старый лис в осаждённой крепости, написал, по сути, это прощальное донесение таким спокойным, бисерным почерком, которым когда-то подписывал рекомендации для курсантов Академии, будто у него всё хорошо. Но ведь это совсем не так.

— Сколько он продержится? — спросил Николай.

— Воронцов, пусть и стал Лордом-эфироправом, но в смертельном бою против Лорда ещё не выступал, — пробормотал задумчиво и откровенно Волконский. — Но он, по существу, гений. Стратег. Упрямец. Из числа тех, кого убить сложнее, чем победить. Запасы на момент отправки — на шесть недель. Сейчас прошло три. Значит, осталось три.

— Три недели.

— Это максимум, Ваше Величество. Если китайцы с японцами не бросят на штурм своих лордов одновременно. Думаю, Воронцов выстоит против одного. Против двоих — неизвестно. Против трёх — это чистое самоубийство даже для меня.

Николай приподнялся над столом, опёрся ладонями, пальцем указал на красный кружок — крепость «Крепкий Орех», контролирующую единственную дорогу вглубь имперской территории. Если падёт — откроется прямой путь к Владивостоку. К верфям, флоту.

— А что если мы запросим подкрепление от Разина? — спросил он.

— Генерал удерживает южный сектор. — Волконский провёл пальцем по карте. — Четыреста километров от Крепкого Ореха. Против него самого — целых два китайских корпуса и японский авангард. Разин наш — архимагистр третьей ступени. Могуч, конечно, но не Лорд. Он держит позицию, но если снять его и перебросить к крепости к Воронцову — южный сектор рухнет за сутки, Ваше Величество. Потеряем больше, чем приобретём.

— Верно. Чёрный Лебедь привязан. Но у них же есть свой Лорд.

— Боюсь, как раз-таки благодаря этому Чёрный Лебедь успешно и обороняется. Когда их глава в деле, им всё по колено.

Николай молча кивнул, провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть усталость.

— Тогда отправим подкрепление, как и задумывали, корпус генерала Краснова. Через неделю морем.