— Понимают, если учить, — ответил я. — Сидеть.

Он посмотрел на меня. Потом на Уну. Потом снова на меня. В его глазах отчётливо читалось: «А что мне за это будет?»

— Сидеть, — повторил я строже.

Хуже всего он выполнял вот такие пассивные команды, особенно в присутствии других.

Ветер медленно, демонстративно, с видом великого одолжения опустил зад на землю. Но голову держал высоко, будто не выполнил команду, а принял важное решение на совете стаи.

— Вот, — сказал я Уне. — Услышал, сделал, получил. Этот язык он понимает.

Я достал кусочек мяса, протянул руку и остановился у самого его носа.

— Ждать.

Он застыл, только ноздри дрогнули.

Я выждал пару ударов сердца и сказал:

— Можно.

Кусочек исчез.

— И так нужно каждый раз? — спросила Уна.

— Поначалу — да. Потом реже. Но он должен знать, что слушаться выгодно. И не потому, что я сильнее, ха-ха, — посмеялся я. — Когда он станет взрослым, сильнее окажусь уже не я.

— Поняла, — кивнула она.

Мы двинулись через стоянку, мимо иных шалашей, очагов, сушилен и коптилен. Ветер шёл рядом, бывало, чуть впереди, но после короткого щелчка пальцами возвращался к ноге. Я видел, как Уна это отмечала. Видел и то, как ей это нравилось.

«Вот и привыкла. А ведь долго к нему с опаской относилась. Но оно и неудивительно», — подумал я.

Шалаш-баня стоял ниже основной площадки, ближе к реке, но не у самой воды. Место выбирали долго. В итоге выбрали пологий выступ, прикрытый с одной стороны скалой, с другой — кривыми соснами. Позади — землянки. А что, в целом, как раз после бани нырнуть сразу в жилище. Пусть оно ещё не закончено.

Снаружи баня выглядела как крупный приземистый шалаш, куда более уродливый, чем жилые. Низкий, широкий, будто припавший к земле. Каркас из толстых жердей, подбитых глиной и дёрном, сверху — шкуры, а поверх них ещё слой мха, веток и земли. У входа был короткий тамбур, скрученный из плетёных щитов и закрытый двумя пологами. Один снаружи, другой внутри. Чтобы жар не вылетал сразу.

Сбоку тянулся узкий дымный ход, закрытый плоскими камнями. Его планировалось открывать только во время прогрева. Потом угли выгребали в отдельную яму, камни оставляли, дым выпускали, а вход закрывали. Получалась не совсем баня по-чёрному и не совсем сауна. Скорее первобытный гибрид из того, что я помнил, того, что мог объяснить, и того, что мы с Канком умудрились построить, проклиная меня, глину, воду, камни и всех духов сразу. Не вслух, конечно.

Польза у этого горячего шалаша была куда больше, чем могли понять люди, привыкшие считать грязь частью жизни. Хоть я и дал им мыло и доступ к горячей воде по доступным ценам.

Пар, жар, мытьё песком, золой, мылом из жира и щёлока, последующая холодная вода — всё это снижало количество паразитов, грязи, тухлой органики на коже. Не стерильность, конечно. До стерильности нам было как до луны пешком. Но даже такой шаг мог спасти множество жизней.

Кожные воспаления. Вши. Блохи. Гнойные раны. Занесённая в царапины грязь. Болезни, которые переходят от тела к телу, от шкуры к шкуре, от руки к пище.

А теперь ещё и Соколы. К ним я отнёсся со всей серьёзностью, не как к оленям. Там ситуация была чрезвычайная. И это было моё упущение.

Неделю они провели отдельно, в дальнем шалаше за каменным гребнем. Еду им носили, воду оставляли у плетёной загородки, внутрь без нужды никто не ходил. Не только из-за опасности спор сибирской язвы, но и потому, что любая община — это отдельный котёл с собственными болезнями. То, что для одних привычная хворь, для других может стать смертью. У Волков свои чёрные духи, у Соколов — свои. У Оленей, Медведей, чужих общин дальше — тоже свои.

Мой прежний мир называл бы это переносчиками, инкубационным периодом, бактериальной флорой. Здесь же проще было сказать: каждый костёр кормит своих духов, и чужие духи могут оказаться злыми к чужому огню.

«Главное, что сибирская язва не проявилась. Инкубационный период пройден, симптомов нет», — думал я, шагая по стоянке и уже видя несколько кучек людей.

Волки стояли плотнее, ближе к своим. Олени — ближе, они тоже вместе. Соколы — отдельной сбитой кучкой, но им и не разрешалось пока приближаться. Только после ритуала. Женщины и дети, безногий, Така с натянутой на плечи шкурой, Шикта чуть позади неё. Мне ещё предстояло их узнать. Как и им меня. Потому лица были настороженными. Они уже поняли, что их не убьют, не прогонят и не отдадут зиме. Но ещё не поняли, чего от них хотят.

А страх неизвестности — главный страх древнего человека, который он передаст потомкам и который не выветрится и через сорок тысяч лет.

У большого плетёного короба стоял Канк. Короб сплели специально. В него должны были складывать одежду и шкуры, чтобы потом отдельно выбить, прокоптить, промыть щёлочной водой, а что-то и вовсе сжечь. Объяснить людям, что любимую, пропахшую телом шкуру нужно бросить в общую корзину, а потом с ней, возможно, и вовсе распрощаться, было сложнее, чем объяснить, зачем вообще мыться. Поэтому пришлось дать этому смысл.

Горячий Туман забирает грязь тела. Корзина принимает старую шкуру. Огонь и вода возвращают новую. Всё должно было неизменно проходить легитимизацию через духов.

— Тебе не кажется, что он и становится похож на Сови? — тихо сказала мне Уна.

— Да, что-то есть общее, — ответил я, глядя на парня.

Канк выглядел необычайно важным. Даже слишком. Лицо вымазано белой глиной и охрой, на белёном лбу углём нарисован круг, из которого вниз шли три линии. Камень, огонь, вода. Его собственный знак, придуманный, как я подозревал, ночью и с большим удовольствием. И с не меньшим удовольствием он рассказывал мне об этом с утра, ещё до охоты.

Увидев меня, Канк выпрямился.

— Тан-Ор-Ах! Уна! — кивнул Канк в знак приветствия.

«Белк, говнюк, уже растрепал, что я нормально отнёсся к новому титулу. Только и ждал повода», — понял я.

Я встал сбоку, Уна рядом. Белк стоял у входа, сложив руки на груди. Ветер сел у моей ноги, обводя собравшихся внимательным взглядом. На Соколов он смотрел особенно пристально, а они на него тем более.

Канк поднял руки.

Перешёптывания начали стихать.

— Слушайте! — сказал он громко. — Долго Соколы сидели отдельно. Долго их дыхание не смешивалось с нашим дыханием. Долго их шкуры не лежали у нашего огня. Так велел Ив, Тан-Ор-Ах, что ведёт нашу стаю. Так велели духи, что слышат его и говорят со мной.

Он опустил руки, будто укладывая эти слова в головы присутствующим.

— У каждого костра свои чёрные духи. У каждого мяса, каждой шкуры, каждой крови. То, что не берёт Сокола, может взять Волка. То, что не грызёт Волка, может сожрать ребёнка Сокола. Мы не видим их. Но они есть. Они сидят в грязи, в старой крови, в поте, в волосах, в шкурах, что долго не знали дыма и воды.

Среди Соколов прошёл тревожный шёпот. Така нахмурилась. Шикта смотрел на Канка с подозрением, но молчал.

— Но есть сила, перед которой чёрные духи пятятся, — Канк указал на шалаш. — Камень хранит жар земли. Огонь будит камень. Вода падает на камень и становится Горячим Туманом. А Горячий Туман входит в кожу, в волосы, в дыхание. Он выгоняет то, что прячется. Потом Быстрая Река забирает это прочь.

Он сказал это так уверенно, что я даже сам почти поверил в духовную сущность банной процедуры.

— Сегодня Соколы войдут в Горячий Туман. Волки войдут с ними. Единая стая войдёт вместе. Старую грязь — в корзину. Старый страх — в воду. Старую кровь — в дым. А к вечернему костру выйдут те, кто может сидеть рядом.

Канк замолчал.

И, не дав никому времени на возражения, сам развязал свою верхнюю шкуру.

Скинул её в плетёную корзину.

Потом он снял ремень с мешочками, ожерелье из мелких костей, повязку с волос. Всё туда же. Остался почти голый, только в набедренной коже. Толпа смотрела, не дыша.

— Я первый, — сказал он. — Я будил камни. Я знаю, что они не укусят.

Великий подвиг! Ох Канк, хитрец!