И он вошёл в тамбур, полог закрылся, а следом послышался его голос:

— Заходите! Камни ждут!

Я кивнул Белку. Он должен был стать примером на пару с Канком, что бояться не стоит. Но перед тем я сказал громко, обращаясь ко всем:

— Если у кого закружится голова, то сразу наружу. Не терпеть.

Ранд хмыкнул:

— Слышали? Даже духи не любят глупых.

— Тогда тебе надо быть осторожнее, — отозвалась Шайя.

— Шайя… — прорычал Ранд.

Первым после Канка вошёл Белк. Без лишних слов скинул шкуру в корзину, в тамбуре снял остальное и скрылся внутри. Шайя пошла следующей. За ней Ранд, с таким видом, будто не в баню идёт, а на Большую охоту. У входа задержался, глянул на Соколов.

— Не бойтесь. Если умрёте, я скажу, что вы кричали негромко.

— Ранд, — устало сказал я.

— Молчу, Тан-Ор-Ах.

Он исчез в тамбуре.

Потом пошли остальные. Ака, Гуна, Тик, Диг, Дана. Соколы всё ещё мялись. Наконец Така, побледнев, сняла свою верхнюю шкуру и положила в корзину. Аккуратно, как нечто последнее из прежней жизни.

Я подошёл ближе.

— Не бойся, вернут, — сказал я тихо. — Если шкура хорошая — очистим. Если плохая — дадим другую.

Она посмотрела на меня.

— У Соколов не забирают шкуру без причины.

— У нас тоже, — ответил я. — Причина есть.

Така медленно кивнула и пошла в тамбур.

После неё двинулись остальные.

Когда очередь дошла до меня, Ветер поднялся.

— Нет, — сказал я.

Он замер, недовольный.

— Место.

Я указал на место у входа.

Он нехотя лёг, прислонившись к шкуре.

— Теперь мы, — сказал я Уне.

— Да, — без сомнений ответила она.

Перед тамбуром мы скинули всю одежду. Я тут же поёжился от холода и поспешил внутрь.

В тамбуре было тесно, пахло мокрой кожей, дымом, горячим камнем и человеческим телом. На стене висела связка сухого тимьяна и можжевельника — больше для запаха, чем для пользы, но они совсем не справлялись.

Внутренний полог откинулся, и сразу же в лицо ударил жар.

Шалаш был настолько низким, что даже я не мог встать в полный рост, только сидеть или полулежать. Рядом с гнездом раскалённых камней стоял большой обожжённый горшок с водой, второй — с настоем хвои, тимьяна и ивовой коры. У стены лежали пучки травы, мягкий песок в плетёной миске, куски грубого мыла, похожего на грязноватый жирный камень.

«Как же я скучал…» — благодатно подумал я, присаживаясь на плетёный щит.

Люди сидели кругом. Кто напряжённо, кто с блаженным видом. Канк, красный как рак, сидел ближе всех к камням и сиял так, будто с детства еженедельно посещал банные мероприятия. Белк молча потел, нахмурившись. Ранд выглядел так, словно вот-вот сорвётся, чтобы с кем-то подраться. Но, чую, в этой битве он бы проиграл. Шайя, наоборот, довольно щурилась.

Соколы жались ближе к стене.

Я сел рядом с Уной. Жар обнял тело, забрал холод с кожи, полез в мышцы. После охоты, беготни, постоянного напряжения, после разговоров о яде, власти и будущем — это ощущалось почти неприлично хорошо.

— Дышите спокойно, — сказал я. — Не хватайте воздух ртом. Носом. Медленно. Если тяжело — ниже голову.

Канк взял глиняный черпак, зачерпнул воды и посмотрел на меня.

Я кивнул.

Он плеснул на камни.

Ш-ш-ш-ш-ш!

Пар взвился горячим облаком. Кто-то из детей пискнул. Один из Соколов дёрнулся, будто хотел вскочить. Но удержался.

Пар прошёл по лицу, груди, плечам. Кожа мгновенно покрылась потом. Уна закрыла глаза, выдохнула. На её висках выступили капли, волосы прилипли к шее.

Я взял кусок мыла, показал Соколам, что ещё не были знакомы с нашими чудаковатостями.

— Этим натирать руки, под мышками, шею, всё тело трите. Потом песком. Не в глаза. И желательно не есть, оно не очень вкусное.

— Кто станет есть мыло? — удивилась Ака.

Ранд медленно повернул голову к Дигу.

— Я не ел! — возмутился тот.

— Значит, хотел, — сказал Ранд.

— Ну нет!

Мы сидели долго, но не слишком. Я следил за лицами. У одной женщины из Соколов побледнели губы — я сразу отправил её наружу. Потом вывели двух детей. Потом Дану, ей не стоило долго тут находиться.

Когда жар стал уже тяжёлым, почти вязким, я поднялся.

— Всё. Теперь — к Быстрой Реке.

Канк встал следом, торжественно расправил плечи. И повторил уже громче:

— Теперь — в объятья духа Быстрой Реки!

Мы вывалились наружу красные, мокрые, распаренные, голые, хватая холодный воздух ртами. Ветер вскочил у входа, встревоженно обнюхал меня и тут же чихнул, видимо решив, что вожак пахнет неправильно.

— Место, — напомнил я.

Он сел, но взгляд его ясно говорил, что вся эта наша затея ему не нравится.

А потом мы побежали к реке.

Земля обжигала ступни холодом. Воздух покалывал кожу. Пар валил от тел, как от свежеразделанной туши. Кто-то кричал заранее, кто-то смеялся, кто-то ругался. Соколы сначала замешкались, но когда увидели, что побежали все Волки и Олени, подались следом.

Я прыгнул с плоского камня в тёмную воду, и мир на миг схлопнулся до одного удара. Сердце сжалось. Кожу пронзили тысячи игл. Дыхание перехватило.

— А-а-ах! — вырвалось само.

Рядом с грохотом рухнул Белк, подняв волну. Ранд прыгнул следом и завопил пуще любой женщины. Шайя вынырнула, отфыркиваясь, и расхохоталась.

— Дух реки кусается! — завопила Ака.

Я окунулся с головой, вынырнул и сразу двинулся к берегу.

— Не стоять долго! Назад к жару!

Обратно к бане бежали быстрее, чем к реке.

Мы снова вошли в горячий шалаш. На этот раз страха стало меньше. Соколы уже не жались к стенам. Кто-то сам плеснул воду на камни. Кто-то попросил мыла, заинтересовавшись. Така, сидя рядом с Уной, растирала руки песком и слушала, как та объясняла, где надо мыть особенно тщательно.

Я смотрел на них сквозь пар и чувствовал удовлетворение.

Как бы мне хотелось, чтобы все дни были спокойными, без опасности смерти от хищников, страха встречи с Вакой, болезней. Но я не жил мечтами. Давно перестал. Главная-то уже исполнилась. Остались лишь цели и задачи, которые я собирался выполнить.

И сегодня, у костра, я сделаю, наверное, самые важные шаги в сторону прогресса с момента, как появился в этом мире.

— Тан-Ор-Ах… Племя Великой Ивы… — прошептал я беззвучно для других. — Иначе никак…

И почувствовал обжигающее прикосновение Уны к моей ноге. Она глянула на меня, и я выдохнул. Я уже давно не пытался защитить себя. Теперь я хотел защитить их. Всех их.

И защищу любой ценой.

Большой костёр выплёвывал рыжие искры в ночное небо. Сегодня была удивительно ясная, кристально чистая ночь. Луна ярко светила. И казалось, стало холоднее: гортань и язык покалывало морозными иглами. Считалось, что именно Глаз Волка дарует зиму, а Костёр Неба — лето. И раз сегодня он такой яркий, то и холод должен быть пуще других ночей.

Я сидел на шкуре медведя, устеленной на бутерброд из песка, ветвей и сухой травы. Стелить шкуру на голую землю уже было нельзя, задницу враз отморозить можно. И кругом, вокруг пламени, стелились другие шкуры — оленьи, волчьи, всякие, какие только удалось добыть за месяцы на этом склоне.

«Прежде нужно поговорить с Соколами. Выяснить, кто на что горазд, распределить ответственных».

Метод наставничества, как у Волков, мне импонировал, отказываться я от него не смел.

Так и научат всему, и приглядят. Нужно было разделить их всех, чтобы избежать шанса подставы. Точнее, уменьшить его. Ну и начать создавать их связи с членами нашей общины. Уж когда ночами в одном шалаше — невольно проникаешься. А уж чем — ненавистью, любовью или смиренным принятием — уже зависит от каждого отдельного индивидуума.

По ту сторону Канк с Шайей тихо подвывали простые мелодии, то протяжно, то хрипло или порывисто. Она недолго горевала по Шанд-Айю. А Канк слишком часто интересовался, как сделать то или это, чтобы интереснее было.