— Соколы разные. Одна стая живёт так, другая — иначе. Я не врал тебе, — я не повёл и мускулом, не моргнул.

Теоретически я не врал, если учитывать, что законодательством РФ многожёнство запрещено. Всё в рамках устоев моей стаи. Настоящей.

— Я приду, — она убрала руку и вновь улыбнулась, но уже иначе. — Сегодня будет эта… — она отвернулась, пошла к очагу. — Каша! С мясом! Из семечек!

И когда обернулась — это была всё та же Ака, которую я знал. Улыбчивая, весёлая и наивная. А я понял, что не так уж и хорошо разбираюсь в людях. Особенно в женщинах.

— Приходи, ты нужна, — сказал я напоследок и неловко пошёл в сторону реки.

Может, мне и не стоит общаться с Акой наедине. Женщины в этом времени — очень упорные. А отказ для них едва ли не показатель сумасшествия или неполноценности.

Ну, хоть узнал, что на обед будет. Злаков мы тоже заготовили вдоволь. Они, конечно, и близко не похожи на те, что в современности. Семена у них плотные, твёрдые и мелкие. Но зато их много, да и растут они всюду, куда ни глянь.

У нас в ассортименте даже было разнообразие: грубая крупа из твёрдой кострецы с мягким орехово-травяным вкусом; мука из овсяницы, с сенным шлейфом и горчинкой; крупяная пыль для густоты из мятлика, что ещё добавляет травянистой сладости; пырей и житняк — они вообще дают и крупу, и крахмальный корень. Все эти злаки и полузлаки не могли стать основой рациона в том виде, в каком они доступны сейчас. Только как дополнение.

«Надо на юг… — понимал я. — Там и ячмень, и дикая пшеница. Оливы… виноград, столько всего. А уж море…»

И так уже оказался у самой реки. Сбросил капюшон, стянул с себя парку через голову и остался в меховой жилетке и замшевой рубахе. Подобрал рукава, опустился к воде и углядел отражение. Каштановые волосы отросли, лицо приобрело загар, но с первого взгляда виделось здоровым, не обделённым едой. С момента, как я оказался в этом мире, тело быстро менялось. Если раньше я думал, что мальцу лет тринадцать, то теперь понимал, что, скорее всего, он старше. Да и молодая поросль под носом и на подбородке намекала. Вероятно, у него раньше были проблемы с питанием, оттого и мелкий был. А как всё нормализовалось, так мужать начал.

— Может, даже шестнадцать… или всё же пятнадцать.

Я выудил из внутреннего кармана, их я тоже приспособил, парки мешочек. Из мешочка — кусок мыла и алунита, каждый отдельно завёрнут. Из другого — кремневый отщеп. Он был свежий, ещё не пользованный, оттого его острота недалеко ушла от бритвы. Хотя и то и другое сильно уступало обсидиану.

— Ну-с, попробуем.

У меня имелся свежайший представитель из моделей мыльной промышленности Канка. С момента как я ему рассказал, что в мыло можно добавлять что-то, он делал это каждый раз. Даже как-то выманил у Уны мёда. Впрочем, подзатыльник он за это получил.

С другой стороны, я старался его не ограничивать сильно. Его пытливость, вовлечённость в дело была важнейшим критерием успешной продукции. Со стороны-то звучит просто: сделать щёлок, вытопить жир, соединить их в горшке — варить на слабом огне. Но на самом деле, как и в любом деле, имеется с избытком всяких деталей и условий. Слишком крепкий щёлок — мыло будет «злым», слишком слабый — жир не омылится и получится жирная вонючая мазь. Туда же выбор золы, качество жира, перегрев, плохое перемешивание и прочее.

— И что он в этот раз положил? — я развернул брусок мыла, до того долго сушившегося в керамической форме. — В этот раз он себя вообще не сдерживал.

Первым в глаза бросились шалфей и тимьян, они проглядывались сквозь коричневато-бежевую поверхность. А такой цвет означал, что он не постеснялся наконец добавить дёгтя. Оттого в нос бил хвойный, сильный аромат, перекрывавший прочие. При этом поверхность была совсем не гладкой — палец ощущал шершавость песка. И, кроме того, я был уверен, что там есть и кора ивы. Это было максимально универсальное и «трудоёмкое» мыло. Премиум-уровень, если так можно сказать.

В основном мы хоть и делали разное мыло, но не с таким разнообразием. В основной массе — самое базовое, но всегда добавляем трав для аромата. Было охотничье — с хвоей, можжевельником и живицей: его задачей в первую очередь было скрыть естественный запах человека. Лечебное мыло, только в доступе у Уны, было сложнее — дёготь, мёд, лекарственные травы. Такое хорошо против вшей и блох, всяких зудов и раздражений, гнойничков и воспалений, мокнущих ран и грибковых поражений. Ну и хозяйственное — с песком, углём и глиной.

Я умылся, натёрся мылом и смыл. Потом натёр уже подбородок и под носом. Кремневым отщепом очень аккуратно принялся сбривать волоски. Благо руки немало приноровились держать стабильный угол в обращении с острыми предметами. И всё же…

— Ай! — вырвалось у меня, когда рука немного дрогнула и я порезал подбородок.

Кровь закапала в воду, я смыл её, обмакнул кристалл алунита в воде и прошёлся по ране. Кровь быстро остановилась, и я уже завернул всё обратно, оделся да отправился к банному шалашу. Там зачерпнул плошкой воды из специального горшка, помеченного охрой. В нём была кипячёная. Специально его у реки поставил, а то так и норовят «живой воды» испить, а Уне и мне потом с их поносами разбираться.

«Точно… надо новые „ямы“ копать. Вот и дело для Соколов. Такое хоть никому и не нравится, да и в холода будет сложнее, но выбора всё равно нет», — подумал я.

И уже предвкушал, сколько будет разговоров. Объяснить, зачем размещать туалет в таком неудобном месте, да ещё и копать, было и так непросто. А теперь объяснять, зачем зимой этим заниматься, когда всё и так замерзает. Ещё и Соколам, которые не так мне доверяют и не привыкли к моим решениям. Только я понимал, что весной всё это «замёрзшее» выглянет как подснежники, и здравствуй, невиданный доселе «змей».

Да и выбора я им давать не думал. Они будут делать то, что нужно их общине.

— Аф! — позвал Ветер, глядя в сторону шалашей.

Я выглянул и увидел одного из Соколов — Шикту.

— Стоит только чёрта помянуть — он тут как тут, — выдохнул я.

Он шагал в мою сторону. И, вероятно, чтобы решить нерешённый вопрос — что с ними будет дальше.

— Думал, до полудня подождут, — буркнул я. — Ладно уж, — я выпрямился и пошёл к нему навстречу.

— Тан-Ор-Ах, — кивнул он со всей серьёзностью, — ты знаешь, что я говорить хочу.

Знаю-знаю, вчера уже пообщались. Сначала с Харой, которая мне поведала о каждом из Соколов — подробно и доходчиво. А затем и о Шикте. Чем полностью подтвердила мои мысли о том, что он тот ещё скользкий тип. Во стольких событиях был замечен, но ни разу не пойман. И всегда вовремя менял сторону. Удивительная проницательность. Как и амбиции.

— Нужно время. Мы не знаем, каков ты в охоте, не ходили с тобой. Привыкать надо, вместе пробовать.

— Вместе лучше всего — средь деревьев, в погоне за животным.

То, что он отправится в когорту охотников, было сразу ясно. По словам Хары, он хорош в этом, почти так же, как и в болтовне. Но не той, что у Аки. Шикта болтал только тогда, когда надо, и только то, что ему выйдет пользой.

«Ничего, я найду применение и этому таланту», — думал я.

— Нет. Сначала будешь с Белком тренироваться на стоянке. Пока он не решит, что с тобой можно идти на зверя.

— Ты в стае голова, но я на охоту и один ходил. Если бы ты дал показать, — намекнул он.

— Шикта, я верю, что ты сильный охотник. Но… — я запнулся, видя, что он продолжит стоять на своём.

Он не понимал, почему его задвигают. Хороший охотник — находка для любой стаи. Не принято, чтобы такие протирали задницы на шкуре. Значит, нужно показать ему, почему он не может пока охотиться с нами.

— Как далеко ты метаешь копьё?

Он просветлел лицом, будто подумал: «Ну наконец этот юнец осознал, кто перед ним!» Естественно, это толкование моего воображения.

— До реки брошу, — уверенно сказал он. — Если в глаз попасть надо. А если со всей силы — то и за реку улетит.

«Стандартная охотничья дистанция для копья у тренированного охотника — в районе двадцати метров. Примерно столько от нас до реки, — прикинул я. — Если метать на силу, то и до пятидесяти можно дотянуть».