— Это не просьба. Всего лишь ставлю его в известность, как принято между добрыми друзьями, — я сделал паузу, чтобы она все уяснила, и продолжил: — Вы интересовались Индийским проектом. Мне кажется, что мы переоцениваем значение Ост-Индской компании для Англии. Так ее за горло не возьмешь, это будет лишь удар по пяткам. Куда проще пересечь Ла Манш с большой армией на борту. Но лорды Адмиралтейства почему-то отправляют эскадру на Балтику. Какой же вывод? Они не верят в перспективы вторжения, и это наводит меня на грустные мысли. Прощайте, графиня, был рад с вами познакомиться.

Кажется, на де Бонней повяло сибирскими морозами. Когда я уходил, она пуще прежнего куталась в шубку, кусала губы и морщила лобик, пытаясь сообразить, о чем доложить Талейрану.

А ведь этот пройдоха предал своего императора. Подскажу будущему главе внешней разведки, чтобы поискали к нему подходы.

— Мадам снова в твоем распоряжении, Федор, — сказал Ростопчину и забрал у него Фрипона.

Я поспешил в замок.

Меня ждала семья, а ее — радостное известие. Мне надоела вечная сырость Михайловских стен.

Чудить так чудить, после подавления заговора все менялось на глазах. Решил, что могу позволить себе роскошь вернуться к родным пенатам — в такой уже привычный мне, как попаданцу, Зимний дворец или в Зимний замок, как его называл Павел. К черту туманную дымку в коридорах! Надоело!

Объявление о новом переезде вызвало бурю восторгов и удивленных охов. Император грозился превратить Зимний в казарму, как уже сделал с Таврическим дворцом, а тут такой поворот!

Больше всех поразилась Мария Федоровна. Она не знала что и думать. Иногда она впадала в задумчивость, терзаемая чувством, что ей морочат голову или что она спит. И тут же его отбрасывала: не буди лиха, пока оно тихо!

Ее жизнь стремительно менялась в лучшую сторону, каждый день даря все новые и новые приятные сюрпризы. То отставки фавориток, то жаркие ночи в объятьях мужа, то прощение Александра. Теперь — не просто возвращение в комфортную среду, но и воссоединение с невестками под одной крышей.

Жен старших сыновей Павел в Михайловский замок не позвал. С великой княгиней Елизаветой Алексеевной у него были крайне натянутые отношения — она, по его мнению, более чем справедливому, не выполняла свой долг перед троном. Жену Константина, Анну Федоровну, он считал глупой гусыней, не придавая значения слухам о бесчинствах сына, и не без оснований подозревал в желании сбежать в Германию.

Что с ними делать, я ума не мог приложить. Если к Лизе у меня были вопросы, то Анну просто по-человечески жаль. Когда муж награждает жену венерической болезнью, когда устраивает ей побудки, пригнав в спальню барабанщиков, когда засовывает ее в мраморную вазу, по которой палит из пистолета, любая не выдержит, не то что принцесса из Кобурга. Эта еще долго продержалась.

Известие о переезде семейство восприняло с таким энтузиазмом, с таким облегчением, что в замке поднялась кутерьма мгновенных сборов. Ночью никто не спал, все собирали вещи.

Возвращение в любимый дворец облегчался еще тем, что из него не успели вывезти всю мебель. Частично сохранилась обстановка и в моих личных покоях.

Я прибыл в Зимний на следующий день, захватив с собой только несколько картин из спальни — чудный портрет старого рыцаря-знаменосца работы Жана ле Дюка и ангела Гвидо Рени. Отвратительную гипсовую копию головы Фридриха Великого и его портрет оставил на месте. Любовь к Пруссии на генетическом уровне — не мой случай.

Ощущение — будто вернулся домой.

Да, многие интерьеры были незнакомы, их уничтожил пожар 1837 года, и Николаю I не все удалось восстановить.

И да, мне не был особо знаком юго-восточный ризалит, где находились покои Павла, а прежде — Екатерины II.

И все же стоило вступить под своды Дворца, как внутри будто разлилось тепло. Знакомый запах пыли, натертых воском полов, сальных и восковых свечей и еле уловимый аромат духов — не иначе как разлитое в воздухе воспоминание об ушедшей императрице. Колонны, барельефы, мебель в чехлах, драгоценные картины на стенах, мраморные бюсты, вазы, анфилады залов…

Я не удержался и погладил перила парадной лестницы. Радостно вздохнул и пошел осваивать новые помещения.

Уборная, Опочивальня, Угловой кабинет, Большой кабинет, Библиотека. Здесь было явно просторнее и удобнее для организации личного пространства. А также сухо и тепло.

Шпиц был со мной полностью согласен и лишь с подозрением обнюхал оранжевые шторы в одной из комнат.

— Да, пёсель, ты прав, отдает китчем, — хмыкнул я. — Пошли смотреть парадные залы.

Мы прошли туда через мемориальный Кабинет Петра III с его огромным портретом.

Тронная была отделана желтым бархатом с серебряной облицовкой. Соседняя с ней Кавалерская предназначалась для официальных приемов кавалеров Мальтийского ордена. Эти помещения были созданы творцом Михайловского замка, римлянином Винченцо Бренной, когда Павел согласился возглавить Орден иоаннитов.

Все окна этой части Дворца выходили на Дворцовую площадь, и этот вид вызывал ощущение когнитивного диссонанса. Картина абсолютно незнакомая. Не только из-за обилия полосатых сторожевых будок вокруг здания. Ни тебе Александрийского столпа, ни роскошной арки Генерального штаба, ни самого штаба. Пустыня! Лишь левая сторона могла похвалиться домами непонятного назначения.

Какой контраст с панорамой Дворцовой набережной со стороны Петропавловки, которая в будущем не особо изменится! Если к этому добавить земляные валы с бастионами вокруг Адмиралтейства — будто в чужой город попал!

Из Углового кабинета просматривалась и Миллионная. Первое здание на ней, выходящее торцом на Дворцовую площадь, напомнило мне о незаконченном деле.

Огромный двусветный экзерциргауз, 252 на 35 метров, работы все того же Бренны. Прообраз будущего Михайловского манежа, позволяющий вместить целый батальон. Он использовался для строевых занятий, смотров, разводов караулов, а зимой — для выездки кавалерийских лошадей.

Я намеревался встретиться в нем с представителями частей, вовлеченными офицерами в мятеж — с семеновцами и преображенцами. Серьезное нарушение дисциплины не могло остаться безнаказанным. Сделать вид, что ничего не случилось, мне казалось неправильным и даже вредным.

Что касается кавалергардов, то мной уже был подготовлен указ о расформировании полка и упразднении Мальтийской гвардии. Два не участвовавшие в событиях эскадрона должны были влиться в состав конногвардейцев Тормасова. Те, кто прибыл на Царицын луг, переводились в обычные полки тяжелой кавалерии.

Через два дня после возвращения царской семьи в Зимний замок, на Дворцовой площади были собраны все гвардейские части Петербурга.

Огромная масса войск застыла, построенная покоем. Никаких зрителей — предстояло сугубо внутриармейское дело. Очень непростое.

Все собравшиеся это понимали. На лицах солдат и офицеров застыло тревожное ожидание. Все гадали, чего ждать — публичных экзекуций, отправки провинившихся в Сибирь или вывода полков из Петербурга, как недавно случилось с конногвардейцами? Или пронесет, и столь сильно переменившийся царь ограничится награждениям?

Несмотря на оттепель, над заснеженной площадью поднимались клубы пара. На свинцовом небе темные тучи уплывали в сторону Финского залива. Тишина была такая, что звук открывающихся парадных дворцовых ворот услышали из самых дальних рядов.

Я появился верхом на Фрипоне в сопровождении генеральской свиты и великих князей.

Вынесли знамена, отгремели полковые марши. Семеновский — «мы верно служили при русских царях» — звучал как издевка.

Дальше процедура смотра пошла необычным путем.

Въехав внутрь огромной буквы «П», образованной шеренгами полков, я произнес короткую речь:

— Воины гвардейские! Вы — опора трона, щит монархии, сила, на которую я полагаюсь. Знаю: тяжело в учении, устают ноги от маршей, душа просит покоя. Но служба — это не только отдых, это прежде всего долг. Времена меняются, а присяга остаётся. Горько было мне узнать, будто в рядах тех, кто по праву считается цветом русской армии, зреет измена. Но сегодня я стою здесь, живой и невредимый, и говорю вам прямо: заговор раскрыт, предательство пресечено. И заслуга в том — в вашей верности престолу российскому.