Этот памятник в будущем будет знать все Россия, считать его святыней. Павел заказал его два года назад, еще при жизни Суворова, настолько его поразили подвиги Александра Васильевича в Италии. И оба не дождались монумента — один умер, другого убили.

В другой реальности.

В этой император Павел был жив и выглядел здоровее многих. С вспышками гнева покончено. Если я и страдал, то только от застарелого гастрита. С этим перенос сознания справиться не смог.

Сегодня был знаменательный день. Год со смерти генералиссимуса. Поэтому начали мы с утреннего торжественного молебна.

Начальство собралось в церковь Рождества Пресвятой Богородицы на Невском — там, где в будущем появится Казанский собор.

Состав приглашенных участников вызвал удивление и перешептывания.

Салтыков, Ливен, Кутузов, Багратион, Аракчеев, Тормасов, Малютин, Котлубицкий, Капцевич. В их присутствии не было ничего странного.

Что касается остальных, все только диву давались. Не самые главные генералы русской армии. Почему они здесь?

— Небось на совещание пригласили. Или на суд, — шептались любители почесать языки.

Слух о том, что после открытия памятника в Михайловской замке состоится какое-то необычное военное собрание уже месяц гулял по столице.

Про суд говорили шепотом, со страхом, в узком кругу. Гадали, что ждет заговорщиков. Жалели их. Родня, близкая и дальняя, пыталась хлопотать.

Все получили отказы. Причем в жесткой форме. Даже Михаил Илларионович, просивший за Голенищева-Кутузова.

— Судьбу заговорщиков из числа военных решит генеральский суд, а не я. Ты тоже поучаствуешь. Твою личную просьбу при всем моем уважении удовлетворить не могу. Чем лучше твой семиюродный племянник дочери великого Суворова? — поставил я вопрос ребром.

Суворочка, как ласково назвали Наталью Александровну, была замужем за Николаем Зубовым и стала вдовой. На что и обратил мое внимание будущий фельдмаршал.

— Все имущество Зубова конфисковано, — объяснил я.

Кутузов ахнул. Кус вышел приличным. 10 тысяч душ.

Больше Михаил Илларионович за дальнего родственника не просил.

Я не стал уточнять, что у меня вышел неприятный разговор с Натальей Александровной. Смерть мужа ее не взволновала — жили они плохо, а участие Зубова в заговоре против меня ей показалось вообще чем-то запредельным. Она ругалась, что оставляю ее сына нищим. Сошлись на том, что не трону денежные накопления и все, что осталось от отца и попало в руки мужа из недвижимого имущества.

Компромисс дал свои плоды. Наталья Александровна, как и сын Суворова Аркадий, согласились участвовать в открытии памятника…

Возвращаясь к генералам, чье приглашение на торжество вызвало пересуды.

Леонтий Леонтьевич Беннигсен, генерал-лейтенант. Снова служит после опалы, комиссар по переселению ганноверских колонистов.

Дмитрий Сергеевич Дохтуров, генерал-лейтенант. Летом прошлого года уволен и отдан под суд, но оправдан и в ноябре вновь принят на службу. Шеф Елецкого мушкетерского полка.

Михаил Андреевич Милорадович, серб по происхождению, генерал-майор. Бывший дежурный генерал Суворова. Ныне командир Апшеронского мушкетерского полка.

Пётр Христианович Витгенштейн, генерал-майор, бывший шеф Мариупольского гусарского полка. 1 января уволен в отставку. Возвращен мною в армию.

Пётр Петрович Коновницын, генерал-майор, три года в отставке. Вызван в Петербург по царскому приказу.

Николай Николаевич Раевский, полковник в отставке, уволенный Павлом без объяснения причин. Возвращен мной из деревни на службу с присвоением чина генерал–майора.

И еще десяток малоизвестных офицеров.

Как ни гадали питерские «пикейные жилеты», так и не нашли объяснения, почему эти люди оказались в главном столичном храме. Сошлись на том, что лишь присутствие Милорадовича поддается разумному объяснению.

Откуда им знать, что я собрал цвет будущей армии, победителей Наполеона? У каждого из этих генералов был свой стиль: кто-то славился стратегическим мышлением, кто-то — личной отвагой и умением вести за собой, а кто-то — эффективностью в маневренных действиях. Именно сочетание разных талантов и станет залогом наших будущих триумфов.

— Вечная память! — трижды пропел церковный хор.

Служба закончилась. Все потянулись на выход, пропустив меня с семьей вперед.

Нас ждал Марсово поле. И гвардейские полки. И многочисленные гости, включая дипломатов и иностранных путешественников.

Памятник стоял накрытый большим полотном. Вокруг него ограда: в землю врыли 12 захваченных у французов пушечных стволов с ядрами, связав их цепями. Так визуально подчеркивалась идея: победитель возвышается над своими трофеями.

Митрополит Санкт-Петербургский Гавриил провел обряд освящения.

Покрывало упало.

Раздался троекратный залп. Заиграли полковые оркестры.

У меня дрогнуло сердце — вначале пропустило удар, а потом застучало в такт грохоту барабанов. Глаза повлажнели.

Какая жалость, что не довелось увидеть живого Суворова!

— Коля, ты помнишь генералиссимуса? — спросил я сына, стоявшего рядом и крепко сжимающего мою руку.

— Да, государь! Помню, как вы пришли в нашу комнату вместе. Он встал передо мной на колени и подробно отвечал на все вопросы.

— И что же ты спрашивал?

Николай смущенно потупился.

— Я же тогда был маленьким! Не помню!

Его ответ вызвал у меня добродушный смех.

— Ты и сейчас возрастом не велик, сынок! Пора!

Я вскочил на Фрипона. Телохранитель из лейб-казаков подал мне Николая, и он устроился на передней луке.

Нам предстояло вместе принять парад.

Скосив глаза, я поймал злой взгляд великой княгини Елизаветы. Она явно нервничала. Мое внимание к младшему сыну ее пугало.

Пусть! Воспитательный момент. Авось задумается о продолжении рода.

Мария Федоровна поглядывала на нас с восхищением, не скрывая материнской любви. И одновременно умудрялась быть светской дамой. Она мило ворковала с Суворочкой. Вручила ей подарок — маленькую копию только что открытого памятника.

— На пле-чо!

Я отсалютовал шпагой войскам.

— Ша-гом марш!

Колонны двинулись по заранее намеченному маршруту, взбивая пыль. Первыми шли преображенцы, за ними семеновцы.

Коля радостно захлопал в ладоши.

Он явно изменился в лучшую сторону с удалением Ламсдорфа и возвращением в объятья графини Ливен.

Я терялся в догадках, кого назначить главным воспитателем.

Кутузов, как стратег и дипломат, мог бы научить будущего императора видеть войну как часть большой политики, а не только как строй и дисциплину.

Державин, как государственный муж и поэт, мог бы показать Николаю, что власть — это прежде всего ответственность и служение, и при этом развить вкус к слову и умение формулировать политические идеи.

Сперанский, как реформатор и блестящий администратор, научил бы Николая видеть государство как механизм, где важны и порядок, и законы, и институты. Это могло бы смягчить склонность к волевым решениям.

Проблема в том, что все трое были нужны мне как воздух.

А не пригласить ли мне из Швейцарии Песталоцци? А всех троих обязать давать уроки Николаю?

Церемониальный марш завершился. На Коннетабле меня ждали провинившиеся роты преображенцев и семеновцев, вернувшиеся из Ганновера, а генералов — помещение театра в замке, где будет проходить совещание.

Я спустил сына с коня и поскакал в обход замка. За мной устремилась свита.

На площади спешились. Двинулись пешком вдоль замершего строя, пожирающего меня глазами. Полки ждали царского прощения.

Я разглядывал гвардейцев. Преображенцев с тремя буклями на висках. Семеновцев — с двумя.

Смотрел на их белоснежные, но припыленные после парада панталоны и удивлялся.

Они же из похода. Когда они успели привести их в порядок? Или «парадку» достали из сундуков?