Аракчееву поручили внедрение новой артиллерийской системы.

Потом долго обсуждали новый Устав в свете прозвучавших предложений и критики. Не забыли о кадетах.

И, наконец, дошли до формы.

— Пусть заходят, — махнул я рукой Давыдову.

На сцену вышел десяток солдат.

Зал замер с открытым ртом. Такого генералы точно не ожидали. Проснулся даже проспавший все совещание Салтыков.

Глава 11

Даже в брутальных вояках, привыкших к кишкам на деревьях и простреленным насквозь черепушкам, жила тяга к прекрасному. Эстетические принципы, елки-палки. Хотим, чтобы было красиво — и точка!

— Это походная форма. Парадный вариант мы обсудим, — предупредил я на всякий случай, но скепсиса на лицах не убавилось.

Все поголовно считали, что в борьбе с роскошеством император сейчас превзошел себя.

Мешковатая светло-зеленая куртка из сукна, перехваченная ремнем, с заплатами на локтях, и прикрывающая задницу, свободные шаровары, заправленные в сапоги и опять же с заплатами на коленях, и круглая барашковая шапочка-болгарка — все это взорвало генералам мозг.

Похоже, я перестарался.

Все по очереди залезли на сцену и пощупали новую форму.

— Если полк в таком виде пройдет через город, над ним будут смеяться до второго пришествия, — тактично выразился князь Багратион.

Остальные чуть не бесновались. Особенно Малютин, главный армейский франт.

— Это же только для пехоты? Не для кавалерии? — округлил от ужаса глаза Тормасов.

— Мундир делает из мужика солдата, — резонно, как ему казалось, поддержал командира конно-гвардейцев Кутузов.

— А на поле боя? На бивуаке? На марше? — резче, чем хотелось, спросил я напряженным голосом. — Солдату должно быть удобно бегать, прыгать, лежать, да хоть заниматься хозяйственными работами, не думая о том, как вечером отстирать панталоны. Во что ваши бойцы превращаются через месяц похода? В пугал огородных? Зачем нужны выбеленные портупеи из кожи? С ними столько мороки! Ножны для штыка можно легко разместить на поясе. Там же патронную суму. Ранец и сухарный мешок неудобные. Их я приказал соединить воедино в вещевой мешок.

Рука-лицо! Генералы об этом даже не думали. Им хотелось, чтобы их солдаты выглядели красиво.

— Князь Багратион! Ты же шеф егерей. Объясни ты всем, что в тесных мундирах и брюках быстро не побегаешь. И в позиции лежа они крайне стеснительны.

— Зачем бегать и тем более ложиться? — вопросил Беннигсен с таким видом, будто считал меня окончательно спятившим.

Рука-лицо!

— Потому что такова тактика легкой егерской пехоты!

— Это правда, — согласился Багратион.

— Удобно лежа заряжать в нынешнем мундире?

— Нет, — признал князь.

— Что-то знакомое вижу, — задумчиво промолвил Кутузов. — Потемкинская форма, нет? Или греков-балаклавцев? Только куртка длиннее. Не как польская.

Ссылаясь на Потемкина, он хотел меня таким образом разубедить. Павел органически не переваривал все связанное с князем Таврическим. Мне же на старые детские обиды царя было наплевать.

А вот с балаклавцами он угадал. Я видел их форму и нашел ее очень удобной и практичной для действий на пересеченной местности. О чем и сообщил высокому собранию.

— Хорошо, ладно егеря. Но как же мушкетеры и гренадеры? — гнул свое Малютин. — Мы поняли, что новое обмундирование предназначено для поля. Как в бою отличать своих?

У меня довод нашелся.

— В голландской экспедиции гренадерский Эмме полк столкнулся с неминуемой меткостью пуль — от союзников. Не сильно помогли ему даже гренадерки. Наших приняли за французов из-за желтых обшлагов.

Генералы пожали плечами и остались при своем мнении.

— А что с формой для обер- и штаб-офицеров? С «выжигами»? — спросили меня с тревогой.

Их беспокойство понятно. Обер- и штаб-офицеры носили те же камзолы и кафтаны, зимние и летние штаны, что и рядовые. С той только разницей, что петлицы и пуговицы были позолоченными. Еще они имели кокарды на шляпах — серебряные или золотые. Из этой фурнитуры, когда она изнашивалась, делались «выжиги», и переплавленный драгметалл шел на полковые трубы.

Ответа у меня не было.

— Шинели вместо епанчи — это было отличное решение. Из всего представленного сегодня нахожу полезным только вещевой мешок, — подвел итог демонстрации Кутузов.

На меня смотрели с опаской, ожидая вспышки гнева.

Ругаться я не стал. Но и отступать был не намерен.

— Начнем с егерей. Эту форму введем для новых батальонов. Тогда убедитесь в ее практичности, — предложил компромисс. — Против сапог нет возражений?

— Нет!

— Больше не будете убирать головы в пукли и косы. Солдат стричь в кружок, чтобы насекомых не разводить.

Общий восторг.

— Что вместо прусского мундира?

Вот тут началось!

Кто в лес, кто по дрова.

Чего только не предлагали. И все как один настаивали на высоких султанах на головных уборах. Мол, так командовать легче.

Дался им этот «пипидастр»!

— Вы лучше озаботьтесь созданием нормальной службы связи между командующим и полками. Привыкли через случайных ординарцев действовать! Берите пример с фельдъегерского корпуса.

С этим никто не спорил. Фельдъегеря заслужили всеобщее признание как быстрые и надежные курьеры.

Вернулись к мундирам. Проговорили до вечера, так ничего и не решив. Лишь сошлись на мнении, что нужна комиссия. Возглавить ее поручили Малютину как главному моднику.

Я согласился не без внутренней дрожи. Этому только дай волю, и он тут же предложит эполеты и прочие красивости.

А в казне мышь повесилась — если бы ни конфискованные у заговорщиков миллионы и ни добыча из Ганновера, в закромах было всего 14 тысяч! Павел оказался в финансовых вопросах крайне неосмотрительным, и мне досталась фактически страна-банкрот.

Эти ужасные подробности мне сообщил Державин, как глава Казначейства. Он в этой должности пребывал четыре месяца. Называлась она финанс-министр.

Он запросил срочную аудиенцию наутро после первого дня совещания.

Я его принял, отправив в Михайловский замок Давыдова, чтобы предупредил генералов о том, что задерживаюсь, и чтобы начинали без меня.

— Как 14 тысяч⁈ — вырвался у меня вопль, когда Державин выложил все расклады. — Куда все деньги делись?

Повесть поэта-финансиста оказалась куда печальнее «Ромео и Джульетты». Павел, такой успешный в экономике и администрации, в бюджетных вопросах оказался настоящим волюнтаристом. Сверка государственной росписи доходов и расходов на 1801 год, подготовленная прежним Казначеем, выявила, как признался Державин, многочисленные несходства и несуразности.

Начал Павел вроде неплохо. Всеми силами пытался справиться с бюджетным дефицитом и инфляцией. Императорское столовое серебро в монету переплавил. Чуть ли не в первый месяц правления устроил на Дворцовой площади гигантский костер из пяти миллионов ассигнаций. Потом еще из почти семи.

И что в итоге? Новые эмиссии да еще и пуще прежних. Новые внешние займы. И рост числа павловских затейливых издержек. Михайловский замок — минус четыре миллиона. Раздача 300 тысяч государственных крестьян — минус два миллиона дохода.

Но это еще цветочки по сравнению с настоящей финансовой аферой, в которую Павел дал себя втравить.

«Банк вспомогательный для дворянства» — так назвали это внешне полезное финансовое учреждение. Его создали, чтобы освободить дворян от долгов и заработать 35 миллионов. На деле оно превратилось в гигантскую фабрику печатания бумажных денег в виде 5-процентных банковских билетов. Получившие ссуду в банке частично растратили ее на роскошь, частично обменяли на ассигнации. В стране возник дефицит живых денег. Заемщики банка потеряли огромные деньги, что любви к Павле не добавило.

— Чтобы выбраться из ямы нам нужно напечатать не менее сорока миллионов и срочно открыть таможни, — сообщил Державин. — Иначе воспоследует коллапс торговли, все полетит в тартарары! Даже монета российская теряет в цене и стоит ныне всего четыре франка, против пяти с половиной, как было недавно.