Неожиданно. Мне казалось, что Наполеона Польша пока не интересует. Она войдет в сферу его интересов, когда он расправится с Пруссией. Варшава принадлежит ей, а это центр генерации польского национализма и всего, что с ним связано. В Великой Польше пруссаками столкнулись с яростным противодействием онемечиванию и не знали, что с этим делать.

Бывших польских инсургентов во французской армии хватает, но главный, Костюшко, вернувшийся из Америки, французам не верил. Он вообще был принципиальным противников идеи получить свободу из чужих рук.

И вел себя по-рыцарски. Павел отпустил его из тюрьмы под честное слово не поднимать больше оружие против России. Костюшко его сдержал.

У меня были идеи, как разыграть польскую карту. Но Бони их знать не нужно. Тем более, что идеи эти очень сырые.

— Поляки — это проблема Пруссии, — мне пришлось уклониться от прямого ответа.

— Мне нужен Ганновер, — тут же отозвался Наполеон, забыв о поляках и снова тыча пальцем в карту.

— Не вижу препятствий, — я словно очутился в шкуре Молотова на переговорах с Риббентропом.

Бони удовлетворенно кивнул и принялся изучать карту с плотоядным выражением на лице.

— Откровенность за откровенность, мой друг, — привлек я его внимание. — Вы понимаете стратегический расклад, когда все это окажется возможным? Я готов прикрыть ваш тыл от австрийцев, когда англичане объявят вам войну. Вашему плану атаки британских островов ничто не помешает на континенте.

В кабинете повисла тишина. В зеркалах застыли две невысокие фигуры — моя, барабанящая пальцами по столу, и Бони. На лице первого консула отражалась напряженная работа мысли, правая рука скользнула за край нижнего платья, словно его беспокоил живот.

— Если вы снова соберете Булонский лагерь, а австрийцы, науськанные англичанами объявят вам войну, я тут же ударю по ним через Галицию, — я решил помочь его раздумьям и четко обозначил свою позицию. — Заберу у них Венгрию, и после этого об Австрийской империи как о самостоятельном игроке можно забыть. Они отдадут вам все, что захотите.

Наполеон выдернул ладонь из-под белого камзола и скрестил руки на груди.

— Вы очень откровенны, сир, — прервал он наконец паузу. — И щедры.

— Чего вы опасаетесь? — удивился я. — Предательства с моей стороны? Боитесь, что сговорюсь с австрийцами?

— Если мой десантный корпус завязнет на британских островах, Франция окажется уязвимой, — раздумчиво глядя мне в лицо и не меняя позы, сказал мой без пяти минут союзник.

— Моего честного слова недостаточно? — недовольно вздернул я брови.

— Вполне, — прозвучал уклончивый ответ.

— Моя цель — англичане, — я упорно гнул свою линию. — Если вы с моей помощью не выбьете их из европейского концерта, все остальное не имеет смысла. Странно, что мне приходится вас убеждать в очевидном: они ваш главный враг, Франция всегда будет в опасности, имея на другой стороне Ла Манша вооруженного до зубов противника.

— Меня в этом убеждать не нужно, — несколько сердито ответил Бони, снова дернув левым плечом, застыл, а потом пафосно провозгласил: — Лондон жаждет править всем миром, и я готов его остановить.

Мне показалось, что пауза понадобилась Наполеону, чтобы придумать красивую фразу. Когда-нибудь он запишет ее в своих мемуарах.

— Считайте, что мы договорились, — он разомкнул руки на груди и протянул правую.

Мы обменялись рукопожатием.

— Я пришлю в Париж толкового офицера для согласования планов, а вы своего в Петербург.

Бони одобрительно кивнул на мое предложение:

— Так русско-французский секретный союз получит твердое основание.

— Только не ставьте в известность Талейрана о нашей договоренности.

Первый консул напрягся.

— Вы ему не доверяете?

— Меньше всех на свете. Что знает Талейран, знает Лондон.

— Серьезное обвинение, — ответил Бони с застывшим лицом. — У вас есть доказательства?

— Когда будут, вы узнаете о них первым. Но Богом заклинаю, усильте свою личную охрану.

— Даже так? — мои слова его ошеломили.

— У вас переизбыток врагов.

— А у вас?

— Больше, чем хотелось бы, но меньше, чтобы всерьез опасаться за свою жизнь. Гнойник вскрыт, мерзавцы повержены, необходимые уступки сделаны.

— Компромиссы — судьба политика, — вздохнул Наполеон.

— Расскажите это бывшим депутатам вашего парламента, которых гренадеры Мюрата разогнали под бой барабанов.

Мы посмеялись, и на этой ноте решили сегодня закончить.

После нашего возвращения в Мраморный зал официальная часть встречи двух лидеров сильнейших держав континента покатилась своим чередом.

Министры иностранных дел — Ростопчин и Талейран — подписали мирный договор. Мы с Наполеоном его акцептовали под аплодисменты собравшихся.

Потом пришел черед испанского посла в Париже Асара. Он с мертвым лицом поставил свою подпись под документом, где одним из пунктов значилась передача нам Калифорнии.

Ратификация со стороны Мадрида должна была состояться позже. Карлос IV испанский ел с руки Наполеона, еще не зная об уготованной ему участи. Беспокоиться не о чем.

Однако волнение в моей душе присутствовало. Не оставляла мысль, что я что-то упустил на частной встрече с Наполеоном. Нечто важное, прозвучавшее между строк. Или, наоборот, недосказанное.

Что именно — я не мог сообразить.

Эта мысль, как заноза, засела в голове и не давала расслабиться. Даже на парадном обеде, который состоялся после официальной части.

Красиво декорированный стол был устроен по французской системе. Никаких перемен! Все блюда — антре, супы и горячее — уже стояли на столе. Если ты не мог дотянуться до желанного, нужно было позвать лакея, и он приносил вожделенный кусочек или тарелку консоме. Он же наливал вино.

Мы с Наполеоном сидели бок о бок. По сторонам — наши министры иностранных дел. Талейран слева от меня, Ростопчин — справа от Бони.

Далее за Талейраном — Каролина, юная сестра Наполеона, увешанная жемчугом как индийская принцесса, а рядом с Федором Васильевичем устроилась госпожа де Бонней, его любовница. Ее взяли в поездку, чтобы продемонстрировать наше доверие к французам и отдать должное ее роли в укреплении русско-французского союза.

Мишель не собиралась обратно в Петербург. Возвращалась в Париж. Ее ждали новые задания маркиза де Талейрана.

Он старался быть любезным, демонстрировал изящные манеры. Если на подписании договора с его лица не сходила немного скучающая улыбка и он все проделал с равнодушной снисходительностью большого барина, то, сидя рядом с мной, Шарль Морис переменился. Его, безусловно, раздирало любопытство, желание узнать, о чем говорили повелители Европы. Тонко прощупывал, пряча свой интерес за радушием хозяина и рекламируя достижения родины.

— Наша национальная кухня, сир, представляет собой изящное выражение французского темперамента, стремления к точности, утонченности реализации, тонкости чувства. Отведайте суп матроска. Его приготовили как в парижских ресторанах. В кастрюлю закинули живую рыбу, предварительно порезав на кусочки — рыбу-усача, карпа, угря, — а еще десяток раков без клешней, маленькие луковицы, ароматные травы…

— Я предпочитаю простые блюда!

— О, в этом вы похожи на нашего повелителя, великого человека!

— Где генерал Моро, ваш герой? — спросил я, слегка наклонив голову, чтобы отследить реакцию Наполеона.

Он не подал вида, что расслышал. Вертел в пальцах бокал с красным вином.

— Попробуйте, ваше величество, — с мягкой улыбкой предложил он. — Это бургундское из коммуны Жевре-Шамбертен, мое любимое.

Лакей налил, повинуясь моему знаку.

— Генерал Моро остался в Париже, — несколько сконфуженно объяснил Талейран.

Уловив мой холодный настрой и глубокую задумчивость, маркиз отстал. Занялся убложением чрева и проделывал это как истинный гурмэ, постоянно разнообразя вкус, цвет и температуру поглощаемых блюд. Если первое было холодным, то второе горячим. Причем менялись и вино, которым блюдо запивалось, и цвет соусов — за велюте следовал демиглас, а за ним субиз.