Пёселя и вправду было жалко. Где он сейчас, несчастный? Жив ли? Как ему, комнатному маленькому животному, уцелеть в городе, полном опасностей? Они с Павлом до моего появления в его теле в этом были похожи — одиночеством в окружении злобы.
Три дня искали Шпица по моему приказу, но так и не нашли. Полиция только руками разводила. Объявление о пропаже и обещание награды не сработали.
Я и сам несколько раз выезжал в карете, выглядывая в окно и надеясь случайно его увидеть.
Тщетно. Собака исчезла.
В этом было что-то символическое. Словно жертва, принесенная за то, что я выжил и победил заговор.
В один из выездов добрался до Петропавловки. Посетил местные «чекистские застенки». Страшную Тайную экспедицию, о которой ходило столько слухов о жутких пытках.
Все оказалось куда лайтовее, чем можно было представить. Никаких иголок под ногти, испанских сапог или анальных груш. Из всех орудий пыток — лишь розги и так называемые sachots, мешки, которые клали на человека, стоящего на коленях.
При Павле Тайная экспедиция напоминала скорее следственный орган, чем пыточный, а ее хозяин — человека, умеющего располагать к себе как начальство, так и преступников. Он чем-то походил на Санта-Клауса — упитанный, веселый старичок с ямочками на щеках.
Посмотрел и камеры Секретного дома. Остался доволен. Крошечные, без вентиляции, сырые, темные. Вши, скудная пища. Узники сидели в полном одиночестве, часто умирали или сходили с ума. Неплохое средство давления на преступников.
Больше всех из нынешних арестантов страдал Платон Зубов. Он совершенно переменился за несколько дней. Превратился в жалкое, дерганное существо.
— Хочешь на свободу, Платоша? — спросил я, когда его привел Александр Семенович Макаров, глава Тайной экспедиции.
— Хочу! Что нужно?
— Сдавай ценности. Все, что припрятал в России и за границей. Будешь паинькой, отправлю в деревню под надзор. Не будешь — плаха по тебе плачет.
Зубов затрясся, зарыдал, закивал головой.
— Этот отдаст, — уверенно заявил Макаров, когда узника увели. — А вот сестрица его покрепче будет. Я вам не советую с ней встречаться. Кроме ругани ничего не услышите.
— Не имею ни малейшего желания. На нее у меня иные планы. Ты мне лучше объясни, голубь сизокрылый, как заговор проворонил?
Александр Семенович поморщился как от зубной боли.
— Его сиятельство граф Пален строжайше запретил нам лезть в петербургские дела. Незачем, объяснял, путаться под ногами у фон Хагельстрома. А он, как выяснилось, даже подданства не поменял. Стыдно сказать: иностранец во главе тайной полиции. Полагаю, граф действовал с очевидным умыслом иметь на этом посту полностью зависимое от него лицо. Что ответственности с нас, конечно, не снимает.
— Больше такого не повториться, — пообещал я, отметив, что главный безопасник России не пытается угадать, что хотел бы услышать царь, не юлит, вины с себя не снимает. Человек с прямым сердцем, что редкость для его службы. — Службу твою нужно аккуратно реформировать. Строгая вертикаль органа власти, отвечающего за государственную безопасность. С отделениями в губернских городах. Следить за настроениями и злоумышляющих на власть вовремя выявлять. И с казнокрадством бороться, с произволом местных чиновников.
— Есть же сенаторские ревизии, — удивился Макаров.
— Есть, — согласился я. — Но они проводятся раз в три года. Отделения Тайной экспедиции должны выступать как помощники, собирая компрометирующий материал. А еще следить за подозрительными иностранцами. Предвижу, что агентов к нам будут засылать с каждым годом все больше и больше. Англичане, французы, цесарцы.
Я не стал говорить Макарову, что в планах — создание внешней разведки. Это не его забота, а военных и дипломатов. Контуры будущей службы в голове сложились, оставалось подобрать нужных людей.
— Как же мне все успеть? — не на шутку испугался Макаров. — Где столько людей найти? Шутка ли: при императрице Екатерине Великой за 35 лет правления через экспедицию прошло 862 дела, а за последние четыре с половиной года — 721.
Макаров отличался редким педантизмом и бюрократию поставил в своем ведомстве на высоком уровне. Так что я не удивился, когда услышал точные цифры.
А вот размах репрессий Павла меня не порадовал. Наверняка хватило невинно осужденных или таких, кто получил наказание куда строже, чем проступок. Как сие исправить?
— Людей тебе добавим, готовь новое штатное расписание. И ты вот еще что сделай. Создай комиссию по пересмотру дел. Будем освобождать, кого можно. Это хорошо ляжет в русло моей новой политики.
Безопасник не удивился. Он уже почуял, что на улице задул свежий ветер. Связывал его с реакцией на заговор Палена. Император отменил ежедневные вахтпарады! Это ж диво дивное! Чудо чудное!
Пусть так думает, не страшно. Скоро поймет, что все серьезнее. Что я намерен работать над консолидацией общества и власти, и скоро Ростопчин получит от меня задание развернуть широкую пропагандистскую кампанию. Нас ждут годы бесконечных войн, и крепкий тыл нужен как никогда.
Предпосылки для этого уже есть. На обратном пути из Петропавловки проехал немного по городу.
На улицах царило ликование и… цилиндры с фраками, несмотря на холод. Разъезжали ранее запрещенные тройки. Город словно проснулся с началом весны, хотя до нее еще несколько дней.
Только-только опубликовали Манифест об отмене запретов, а какой эффект! Мне доложили, что в лавках заканчиваются запасы шампанского!
Как же мало нужно людям для счастья!
Или все сложнее? Не по душе русскому человеку прусский орднунг. В Берлине горожане по струнке ходят и рады. А под нашими березками народ живет по принципу «куда хочу, туда плюю, и никто мне не указ».
Павел не понял, что люди строят свое благополучие теми средствами, которые под рукой, к которым привыкли с детства, которые предназначены им судьбой. А я потрафил особенностям национального характера, и на смену тревожному возбуждению, ожиданию чего-то страшного пришел разгуляй!
Но не всем было весело. Во многие дворянские семьи пришло горе.
— Всего арестовано 80 человек, — докладывал мне Аракчеев на послеобеденном докладе. — Поют как канарейки, друг дружку топят охотно.
— Я не понимаю, зачем вообще полезли семеновцы, преображенцы и кавалергарды, когда стало ясно, что я готов к борьбе не на жизнь, а на смерть и за мной сила?
— Наивно посчитали, что их поддержат полки гарнизона, что измайловцы не будут с ними воевать.
Обычно Петербург был густо засеян войсками. Так сложилось, что в данный момент основная их масса была выдвинута на кордонные линии вдоль Балтийского побережья, и в городе оставались преимущественно нестроевые и инвалидные роты.
Аракчеев рассказал, что в момент наибольшего противостояния в гарнизоне возникли колебания.
Отдельные роты отказывались от действий против обоих лагерей. В Кронверке, в артиллерийском парке, даже перерубили постромки на орудийных запряжках.
В Сенатском батальоне случилась свалка. Старые унтер-офицеры с криком «Измена!» пытались арестовать двух обер-офицеров, требовавших идти к Михайловскому замку на выручку семеновцев. За них заступились рядовые.
Дрались прикладами и тесаками. Пятеро были ранены, а бывший офицер батальона, изгнанный Павлом со службы и прибежавший поддержать товарищей-заговорщиков, был до смерти исколот штыками.
В Кексгольмском мушкетерском полку были арестованы два поручика за агитацию против присяги.
Русский бунт беспощаден и страшен, когда он от мужика с топором. А ежели от дворянина со шпагой, то жди комедии положений.
Каких только чудес не открылось!
Например, выяснилось, что у семеновцев не оказалось боевых патронов. Без Депрерадовича, командира полка, заговорщики этот вопрос решить не смогли.
А когда я узнал, как выключили командира кавалергардов, моему веселию не было конца. Его вдупель споил Голенищев-Кутузов. Не Михаил Илларионович, к счастью, а его родственник.
