Семь веков развития паранорм психокинетического спектра накопили немало подобных случаев. Классификация, разумеется, есть, общие наработки, как справляться, тоже.

Но завязать себя на полмиллиона детей-пирокинетиков — это, конечно, новое слово в истории. Можешь гордиться, Ане.

Активирую терминал, вызываю характеристики «Огненной Орхидеи». И — думаю, думаю, думаю. Что здесь могло спровоцировать подобное. Как исключить его, чтобы обезопасить моих коллег и родителей детей проекта в будущем?

Весь психокинетический домен давным-давно кодируется в двух дополнительных хромосомах. Чтобы исключить репликацию хотя бы части его на двадцать первой хромосоме. Двадцать первая страшна тем, что её только тронь — получишь на выходе самые разнообразные нарушения функционирования мозга. Какие-то успешно лечатся возвышающими операциями, телепатическими ментокоррекциями в том числе, а какие-то нет. В любом случае, манифестация отклонений в умственной развитии — повод усомниться в профессиональной пригодности биоинженера. Со всеми вытекающими, вплоть до отзыва лицензии. Пожизненного.

Но если участки двадцать первой дублируются хотя бы на одной из бионженерных сорок седьмой и сорок восьмой, может возникнуть очень опасный эффект прогерии родителя. Ребёнку ничего, а вот донору биоматериала… и, согласно законам паранормальной физики, тому, кто берёт ребёнка на воспитание в семью, принимая его как своего собственного… заодно уж и биоинженеру, как создателю, тоже.

Задаю поиск по генным картам детей четвёртой генерации на предмет транслокации части двадцать первой хромосомы на добавленные психокинетические.

Глупость, конечно, ведь всё проверяется и перепроверяется много раз: перед инициацией зачатия, после побуждения эмбриона к делению, во время развития плода, после рождения…

Через полтора часа результат ожидаемый: отрицательный. Ни у кого…

Да уж. Напрасно я думала, что всё будет так просто. Наивность детская, одна единица.

Пришёл отклик из инфосферы. Ментальные образы всплывали один за другим: белый шар Аркадия Огнева, зелёная веточка Нильтанаху. С Нильтанаху я не встречалась раньше совсем, теперь познакомились.

И колючка Шувальминой. Ну, эта верна себе, кто бы сомневался. Никого вступления и приветствия, сразу — отчёт ей давай о самочувствии. Мол, Малькунпор первичные сканы предоставил, теперь надо сверить.

Мирно (хотя с мысли так и рвётся всё самое ласковое, мужественно утаптываю, чтобы не загрязнять ментальное поле недостойными учёного эмоциями) указываю, что не так быстро, мне нужно время. На что мне желают шевелиться быстрее, если я хочу работу работать, а не заниматься всяким бездельем.

Колючку тут же оттесняет зловещего вида боеприпас, который тут же раскрывается, омывает меня белоснежными «горячими» цветами поддержки — тёплый привет от Энн Ламберт.

Как же я рада воспринимать её, пусть и ментально! Многое между нами пережито, общая юность, общие потери… Жаль, далеко она живёт и работает, не выбраться в гости физически. Ни ей, ни мне.

А когда сеанс связи завершается — уровень доступа третьего ранга, ничего не поделаешь, — я долго смотрю на город под заснеженным куполом.

Энн — давняя и безнадёжная любовь Итана. У неё есть мужчина, растут дети, но… но… но… но…

Итан будет общаться с нею по моей проблеме.

Я с большим изумлением вглядываюсь в растущее во мне тёмное чувство.

Ревность.

Кажется, оно называется именно так.

Погодное окно на корпоративный космодром Тойвальшен-Центра появляется только на двенадцатый день с момента моей первой встречи с Итаном Малькунпором. То есть, тогда, когда я уже всерьёз начинаю беспокоиться. Сам-то космодром располагался на экваторе и работал круглогодично, но от нас в разгар зимы туда ещё попробуй выберись.

Наземный путь отпадает сразу же: долго и муторно, а в зимние метели ещё и опасно. Как застрянет поезд перед очередным заносом, вот уж развлечёшься… Подземку от нас на экватор ещё не протянули, и вряд ли сделают в обозримом будущем: расстояние безумное, шесть с половиной тысяч километров. Только по воздуху. Вариант — суборбитальный полёт, чтобы уж быстрее. Но для этого и необходимо погодное окно. В буран никто не летает, если хочет жить.

Рамсув решает проводить меня лично. Ему не по себе, я вижу, но рассказывать детали своего состояния не считаю нужным. Мой малинисув тогда сойдёт с ума от тревоги, зачем его зря мучить. Потом, когда мы с Итаном справимся с бедой…

Но Рамсув знает, что доктор Антонов побывал у меня. Без моего информированного согласия Антонов не имеет права что-либо рассказывать, даже ближайшим родственникам. И я полагаю, что Рамсув из доктора ничего внятного не вытащил. Следовательно, меня ждёт сейчас безжалостный допрос, глаза в глаза. И увильнуть от него будет ой как непросто…

Над лётным полем светит по-зимнему безжалостное белое солнце. Контраст между чистым покрытием посадочного пространства и белизной окружающего мира режет глаза, ведь защитное поле, по случаю отсутствия метели и сильного ветра, убрали. Далеко за пределами полётной зоны встают вершины «горячих» елей. Тёплый воздух дрожит над ними, поднимаясь почти вертикально.

— Красиво, — задумчиво говорит Рамсув.

Он смотрит сквозь панорамное окно вместе со мной. И я поражаюсь тому, насколько всё-таки он похож на человека. На подростка, скажем. Или на очень молодого юношу. Физиологические различия у нас с гентбарцами безумно глубоки, но они не лежат на поверхности.

— Старая Терра — чудесный мир, — убеждённо говорю я. — Я полюбила эту планету почти сразу… Немыслимое сочетание льда и пламени, ледяного века и «горячей» паранормы. Колыбель Человечества. Именно отсюда расселялись по космосу колонисты проекта «Галактический ковчег»…

— Мне здесь нравится, — говорит Рамсув. — Здесь холодно, но я уже привык…

К здешнему холоду привыкнуть невозможно, так что мой малинисув слегка лукавит. Но я понимаю его. Я ведь тоже когда-то приехала сюда за любимым. Я была здесь счастлива, здесь росли мои дети, и я думала, что здесь я и останусь навсегда. А теперь мне мешает что-то. Какое-то тревожное глухое чувство, как будто не хватает воздуха и нечем дышать.

Что-то будет!

Чем бы ни завершилась наша с Итаном работа, победой или поражением, так, как раньше, уже не будет больше никогда.

— Опаздывает! — высказываю недовольство вслух. — Заранее выехать не мог.

Рамсув бросает на меня острый взгляд, и я тут же корю себя за несдержанный язык. Мой малинисув — дьявольски наблюдательная особь, гентбарцы-кисмирув поголовно все такие. Появится Малькунпор, и надо натянуть на себя вежливую улыбку. У нас с Итаном чисто рабочие отношения, и нечего давать повод усомниться в этом!

А вдруг с Итаном что-то случилось?

Нет, на самом деле, а вдруг…

Климат у нас суровый. Сейчас зима. Аэропорт — за городом. Вдруг — на дороге что-то… Мало ли. Машина заглохнет. Лавина сойдёт.

Ловлю себя на том, что нервно заламываю пальцы. Усилием воли беру себя в руки: Рамсув же смотрит!

Заглохшую машину тут же отследит диспетчерская служба, никаких лавин на трассе «город-аэропорт» не бывает в принципе. А если некротипик встретится?

Ой-й… Ане, ты сходишь с ума. Уймись.

Некротипики — настоящий бич эпохи становления пирокинетических паранорм. Это энергетическая квазижизнь, созданная волей умирающего хозяина, которому хотелось как-то напакостить своим врагам. Посмертный выплеск паранормы давал начальный импульс, дальше это образование, так сказать, добывало себе энергию, высасывая её из окружающей среды. Желательно, из других паранормалов.

Чтобы такого не происходило, в добавочных биоинженерных хромосомах, в обеих, кодируется определённый ряд… Он не меняется вот уже какую сотню веков. Доказано экспериментально — оплачено кровью! — что любой шаг в сторону от устоявшейся конструкции, и беды не миновать.

Мы служим жизни. Мы создаём новые генетические линии, мы выпускаем в мир детей с новыми, улучшенными, возможностями… Но нам приходится думать и о смерти наших созданий. Где рождение, там и смерть, и только так.