Карина сама решила лечь под Германа. Приняла его условия взамен брюликам. Не я ее толкал, пересечь проторенный путь. Комната и прочее — их больное воображение. За "прочее" и требую искупления . Бог простит и утешит. А я — нет.

Присаживаюсь рядом. Едва — едва касаемся. Вылетев из колеи, позволяю сознанию бороздить свободно .

Молния не попадает в одно и то же место дважды. Карине не повезло . Не очень мне нравится, что она послужит громоотводом. Но оцениваю рационально. Выходов не так много. Пустить пулю Стоцкому в лоб мягко и гуманно. А без ее, скажем так, помощи. Ближе чем, на расстояние выстрела, не подобраться.

— Что Ада тебе сделала? За что мне расплачиваться? — ее шелест острее заточенного лезвия. Мне мерзко. По — другому не классифицировать скопившуюся тяжесть в груди.

— Это тебе знать не обязательно.

— Чего ты хочешь? — спрашивает безжизненно.

— От тебя требуется, лишь раздвигать ноги и делать все, что я прошу. Ничего сверхъестественого, как видишь. Одевайся Каринка, а я пока бывшую проведаю, — спускаю сарказм, как напутствие .

Силуэт психа обрел физическую оболочку. Тимур Северов. И я не ошиблась, отыскивая в нем подвох.

Забегаю в спальню и свято верю, что запор помешает проникнуть внутрь.

Ему ничего не помешало украсть телефон, вскрыть его и узнать пароль от ворот и системы безопасности. А тонкая застежка на двери, которая служит больше декором, нежели защитой, его остановит.

Страх?

Странно, но во мне осталась незначительная часть этой пагубной эмоции. Я умею быстро восстанавливаться и обретать контроль.

Да, разбита. Да, вымотана. Но я, ни в чем не виновата. Расплачиваться мне не за что.

Упрямство поддерживает необходимый потенциал. Самобичевание убирает взведенный курок от виска. Такова природа замещения. Когда мне плохо или страшно, включается защитный механизм. Я могу сколько угодно биться в исступлении, рыдать. При условии, что никто не видит. На публике же возникает невозмутимый айсберг. За него и держусь, стылый лед оберегает внутренности от тряски.

Моя уязвимость — это привилегия, которой Северов воспользовался незаконно. Дважды попал в те минуты, когда вскрываются раны. Когда они видны. Когда я не могу дать отпор. Закат, для меня, имеет свойство вспарывать вены. Багровым пламенем выжигать клеймо еще одного дня.

Тимур сильно ошибается, предполагая, что я безропотно стерплю его посягательства.

Да хрен там, я тебе позволю все разрушить. Рушить — то нечего. Все уже давным — давно в обломках. И я не позволю превратить мое существование в пыль.

Завернувшись в халат, лихорадочно соображаю, как поступить. Арсу не позвонить. Уехать я тоже не могу. Бентли так и остался на офисной парковке. Бежать же, вовсе бессмысленно. Дом по всем канонам люксовых берлог оснащен гардеробными. В конце коридора, для каждого члена семьи отдельно. Именитый архитектор не учел запасной выход в проекте.

Проскользнуть за теплой одеждой, это почти одно и тоже , что выйти с транспарантом оповещающим Аида о моих планах. Короткий халатик не позволит добраться даже к соседям. Парадоксально звучит, но я заперта в западне роскоши. Тимур меня ни за что не отпустит, пока не возьмет то, зачем пришел.

Зачем, кстати?

Поиграть как кошка с мышкой? Отпустить и снова изловить? Безумия в нем примерно столько же, сколько и во мне. Силы и нацеленности, гораздо больше, поэтому уповать на диалог, совсем не тот метод воздействия.

Игнорировать? Прогнать его прочь? Избавиться? Каким образом?

Злюсь непомерно от беспомощности. Голова пухнет от того, как усиленно порываюсь ее нагружать.

Зверя не сложно утихомирить, если не показывать свой страх. Но с этим я припозднилась. Вывернулась наголо перед дверью спальни. Выдала как последняя дура карт — бланш и дальнейший план по запугиванию.

Это то, чего я опасаюсь, стоит Герману оповестить о своем праве, пользовать мое тело. Не так часто, как это принято у нормальных людей на пороге брака по расчету. Раз, в два–три месяца, в остальное время меня не интересует, где нелюбимый и немолодой человек справляет свои потребности. Я итак, слишком долго прихожу в себя после уничтожающих действий. Его фетиш одно из условий договора. Нерушимая и непререкаемая часть моего пребывания. Связываю ему руки тем, что не разрешаю выключать свет.

Ровная тишина вдруг раздражается треском бьющегося стекла, и падения чего — то хрупкого на землю. Окна обоих спален выходят во внутренний двор.

Бросаюсь к проему, налегая лбом на стекло и врезая костяшки до бела в подоконник, Сработавшие датчики, полыхнув голубизной, озаряют лужайку.

Туалетный столик Ады размозжен в мелкие щепки. Куски разбитого зеркала мозаично отражают свет. Шоковый мандраж вгрызается, терзая голодным барсом все внутренности.

Что ты наделал, мудак.

Глушу свой крик, закусив кожу на сжатой в кулак ладони.

Но это ли не восторг заливает теплыми ручьями . Это ли не восхищение от вандализма, когда в воздухе парят ее яркие тряпки. Все до единой. За ними летят туфли. Лабутены и Джимми Чу ложатся поверх пестрого вороха одежды. Украшения, подставки для париков, сами искусственные волосы разной длинны и окраски выбрасываются, летят и исчезают погруженные во тьму. Прожекторы гаснут. Зыбкое равновесие утекает из — под ног.

Потрясена его поступком, что разлетаюсь на две половины. Еще немного и разорвусь на части от противоречий. Изуродованная душа требует, облить бензином все ее шмотье и сжечь. Растопить пластик в который я, не имея воли превратилась. Будто это изменит. Предаст мне первоначальную форму живого человека. Не куклы.

Чувство вины по отношению к Ваньке рождается внезапно. Своей вспыльчивостью ставлю под угрозу его и мое будущее. Успокаиваюсь тем , что до приезда Германа масса времени. Можно починить или исправить.

Не хочу. Не хочу.

Но иначе нельзя.

— Выходи, Белоснежка, погреемся, — голос Тимура звучит глуше, чем до этого. Преграда съедает резкость, но все равно нервно подскакиваю от неожиданности. Тихой поступью подбираюсь к двери — Карин, выломать фанеру мне не составит труда. Выходи, — это не просьба. Это требование, и оно застает врасплох. Бахнув кулаком, Тимур подтверждает, что готов его исполнить.

Проворачиваю металлический выступ и сразу выхожу. Ослабляю желание — рявкнуть оскорбление и послать его исследовать анальное отверстие. Так бы и сделала, не будь мое положение близко к безнадежному.

Кидаться на него, спасая ее барахло? Нет, такого удовольствия я не доставлю.

В коридоре пусто, только эхо тяжелых шагов отдается по лестнице. Северов так уверен в себе, что и контролем не утруждается. Поддаюсь покорному настроению больше похожему на порыв самоубийцы, что лезет в самое пекло, а не ищет пути спасения. Как было приказано — иду одеваться.

Замотавшись в объемный пуховик — одеяло и натянув короткие ботинки из мягкой кожи, спускаюсь на первый этаж. В доме всего три яруса, если учитывать чердак, перестроенный под игровую и Ванькину спальню. Это самое уютное помещение и я большую часть времени провожу наверху.

Часы в гостиной показывают три — ноль пять. Предрассветный сумрак или как иначе час Быка, час демона. Момент, когда действительно хуже не бывает. Момент, когда вовсю разгуливают ночные кошмары.

Стеклянная дверь выпускает на летнюю веранду. Шесть каменных ступенек для меня как путь необъятную бездну. Переступаю и теряю флер уверенности в поступке.

Задний двор тих и погружен во тьму. Подмерзшая земля хрустит под ногами. Морозный воздух тревожит ноздри обманчивой свежестью и послевкусием ночи. Голова и уши в тяжелом оглушении. Создается иллюзия, что я здесь одна.

Но это не так.

Я его ощущаю. Тимура. Настырный хищный взгляд прикованный ко мне цепями. Присутствие что оборачивает в слой нервозных мурашек. Словно под кожу проникает. Инфицирует и убивает мой иммунитет. Он вирус, ошибка природы и патология. То, от чего прививаются, как от бешенства.