Глава XI

Профессор возился с книгой, на обложке которой значилось: «Библ. Кембр. Унив. Ii. 4.26». Профессор застрял прямо на первом ее листе – на слове Tripbarium. Он уже справился в Льюисе и Шорте, – безрезультатно, – и попытался такжесверить это слово по средневековому манускрипту, озаглавленному «Трин. Колл. Кембр. R. 14.9 (884)», в котором обнаружил частично затертое слово Фтйхнрвбтйпо, только усугубившее чертову неразбериху.

Когда проштрафившийся щенок, поджавши хвост, бочком протиснулся в коттеджик Профессора, последний рассеянно указал ему на ящик изпод мыла и сообщил:

– Тут говорится «Hujus Genus Tripbarium Dictur», но вся беда в том, что часть строки, похоже, пытались стереть.

– Случилось что-то ужасное.

– Убийство?

– Может быть, – сказал щенок и залился краской.

– И кого же ты убила? Хорошо бы, викария? Переписчики явно застревали на этом слове и либо пропускали предложение целиком, либо строили дикие догадки, либо, как в данном случае, частью затирали строку, чтобы сделать ее еще более невразумительной.

– Неприятный был человек, – добавил Профессор. – Никогда мне не нравился.

– Я не его убила, а одного из лиллипутов.

– Да что ты! Подумать только! Конечно, это может быть и Фтйрбтфйфхн, только навряд ли кому-то пришло бы в голову так далеко уходить от столь ясного в написании слова.

– Народ решил больше со мной не встречаться.

– Ну, надо еще посмотреть, как они с этим справятся, – тоном добродушного участия произнес Профессор. – Желающих отнять у человека время всегда предостаточно, что-нибудь вечно мешается под ногами, вот как эта дурацкая lapsus calami, о которой я тебе тут рассказывал. Боюсь, придется писать к сэру Сиднею Кокереллу или доктору Бэзилу Аткинсону. А то и к мистеру Дж. К. Друсу.

– Ты должен мне помочь!

– Нет, – твердо ответил Профессор. – У меня нет сейчас времени. В любой другой день, дорогая моя Мария, но не сегодня. У меня и так от Амвросия с Ктесием Книдским голова кругом идет.

Набравшись решимости, Мария отняла у Профессора манускрипт и сунула его на полку – вверх ногами. Профессор, увидев это, сморщился.

– Ты хоть слово понял из того, что я тебе рассказала?

Сняв очки, Профессор с тягостной миной воззрился на них. Решительно ничего он не понял.

Тем не менее, он сказал:

– Я способен вспомнить каждое сказанное тобой слово. Ты говорила, что убила викария, ну и замечательно. А как ты избавилась от тела?

Мария, стараясь ничего не упустить, рассказала всю историю с самого начала, – как она испортила китовую охоту, как донимала Народ, и как она со своим дурацким тряпичным аэропланом погубила, судя по всему, юного рыбака.

– Боже мой, – сказал Профессор, когда Мария закончила. – До чего это все некстати.

Некоторое время он размышлял над ее рассказом, затем подошел к полке и перевернул манускрипт, поставив его как следует.

– Знаешь, – сказал он, – вполне может оказаться, что монах попросту ошибся в написании слова Trivialis, то есть «заурядные виды», хотя, с другой стороны, они очень ценили львов, – в предложении как раз упоминаются львы, – потому что львы ассоциируютс с Евангелиями. Самое страшное, что я куда-то засунул Дю Канжа.

Из глаз Марии брызнули слезы.

– Милосердные небеса! – воскликнул Профессор, едва она заревела. – Да в чем дело-то? Мария, милая, все, что угодно, только не это! Позволь предложить тебе носовой платок, скатерть, полотенце, простыню, наконец. Выпей стакан вина из одуванчиков. Можно еще жженых перьев понюхать, если я их только найду. Все, что угодно, Мария, только не плачь!

– Ты меня даже слушать не стал!

– Слушать! – вскричал Профессор, трахнув себя по голове томом Льюиса и Шорта, весящим, судя по виду, фунтов десять. – Слушать! Великие силы Педантизма, на помощь!

Миг спустя, он уже сидел рядом с ней на ящике из-под мыла, ожидая, когда затихнут рыдания.

– Ты не могла бы, – смиренно попросил он, – повторить всю историю сначала?

Мария, икая, повторила.

– Мне кажется, мы можем с уверенностью считать, что пилот не погиб. Если бы он сломал себе спину или шею, ты бы обнаружила это, когда перекладывала его, – потому что он тогда гнулся бы в таких местах, в которых человеку гнуться не положено. Нет-нет. Он всего лишь сломал ногу и, должен сказать, поделом. Тебе нужно будет время от времени приносить ему фрукты, ну и журналы, пусть читает в постели. Вот увидишь, он очень скоро поправится.

– Я так надеюсь на это!

– Но даже если он поправится, ты все равно останешься с лиллипутами не в ладах.

– Они не желают меня знать!

– Да. Это я понял. Послушай, Мария, тебе нужно постараться увидеть все это с их точки зрения. Положение сложилось до крайности любопытное. Ты – ребенок, но очень большой, а они – взрослые, только очень маленькие. Попробуй представить, чтобы ты чувствовала, будь ты взрослой дамой, озабоченной всякими семейными делами. Допустим, ты взяла зонтик и отправилась на вокзал, чтобы поехать в Лондон и побеседовать с поверенным насчет разных там закладных, и вот, ты только-только добралась до вокзала, как вдруг какая-то девчонка ростом в сорок восемь футов перешагивает через забор и уносит тебя далеко в поле, совершенно в другую сторону, ставит тебя там на землю и объявляет, что ты будешь немцем, а она – генералом Эйзенхауэром. Подумай, в какое отчаяние ты придешь, услышав пыхтение уехавшего без тебя поезда.

– Но я играла всего с двумя-тремя!

– Все равно они поняли, к чему клонится дело. Стоило им уступить тебе, и они уже не могли бы по праву считать, что принадлежат сами себе, а весь их хозяйственный уклад пошел бы насмарку и ради чего – ради игры в королев и подданных? Как бы ты ни была с ними мила, положение сложилось бы нестерпимое.

– Так я же им помогала. Я потратила все мои деньги на шоколадки и самолеты!

– Да не нужны им самолеты, и на одних шоколадках они все равно бы не прожили. Им нужно добывать себе средства к существованию.

– Я думала…

– Пойми, Мария, до настоящего времени эта проблема возникала всего один раз, а именно, когда маленький Гулливер в стране великанов попал в собственность к огромной девочке по имени Глюмдальклич.

– Так ведь они отлично поладили.

– Совершенно верно. Но лишь потому, что девочка его не лапала. Ты разве не помнишь, какое отвращение он питал к другим молодым дамам, которые норовили превратить его в игрушку? Он терпеть не мог, когда его тискали и пачкали, а к Глюмдальклич испытывал благодарность, потому что она одна и вела себя как любящая помощница и служанка. Вот кем тебе следует стать, если ты хочешь примириться с лиллипутами. Ты никогда, никогда не должна насильно принуждать их к чему-либо. Ты должна быть вежливой с ними, совершенно как с любым другим существом твоих размеров, и когда они поймут, что ты великодушно отказываешься от применения грубой силы, вот тогда они полюбят тебя, тогда они станут тебя обожать.

– Я знаю, – мягко добавил он, – это нелегко, потому что главная сложность в обхождении с любимыми нами существами заключается как раз в том, что нам хочется ими обладать. Но нужно владеть своими чувствами и всегда оставаться настороже, чтобы не совершить какойнибудь низости. Нет, правда, это очень нелегко.

– Школьный Учитель махнул мне рукой – убирайся, мол. Он имел в виду, что мне не следует возвращаться.

– Я полагаю, что один раз тебе можно вернуться, – хотя бы затем, чтобы попросить прощения.

– С чего это я должна просить прощения, не понимаю! Я только хотела помочь им научиться летать.

– Они не просили тебя об этом.

Но Мария уже закоснела в упрямом тщеславии.

– Я хотела помочь им, я ни разу никого не ударила, я ни к чему их не принуждала. Не стану я извиняться.

Профессор поднялся, протянул к манускрипту руку, и выбросил Марию из головы.

– Ну что же, Мария, очень хорошо. Уж я-то тебя тем более не собираюсь ни к чему принуждать. А пока, ты меня извини, но мне необходимо как можно яснее разобраться в этой истории с Фтйрвбтйхн.