Обращение в военкоматы — это наше внутреннее дело, и к нему претензий нет. Парторгов из ЦК товарищ Андреев передумал собирать. Также он больше не просит дополнительные партии военнопленных и спецконтингент.

А вот к комсомольцам товарищ Пиксин всё-таки обратился, и это вызвало именно то недовольство, о котором мы с Виктором Семёновичем говорили заранее. «Опора только на собственные силы», а сами просят помощи.

Как Виктор Семёнович удержался от открытой ругани в адрес своих старых партийных «друзей», мне осталось непонятным. Всё было шито белыми нитками: кто-то из них явно организовывал подставу для него, пытаясь столкнуть лбами с московским начальством. По крайней мере, в таком гневе я видел товарища Андреева впервые. Лицо его было бледным, скулы желваками ходили, а глаза метали молнии.

Но я лично никаких вопросов комиссии на эту тему не боюсь. Более того, я уверен в нашей правоте. Считаю, что нам есть что показать московским товарищам. Причём такое, после чего всякие вопросы о привлечении комсомольцев отпадут сами собой.

Коллектив ремонтно-механического завода товарища Кошелева творит настоящие чудеса, большие и маленькие. Работники трудятся без выходных, практически не уходя с территории завода. Они отдыхают по нескольку часов прямо на рабочих местах, подстелив под голову ватники, делая только два перерыва по полчаса для приёма пищи. Энтузиазм там невероятный, люди понимают важность момента.

Главный сюрприз для комиссии — это наши экскаваторы. Их два: «Комсомолец» работает вторые сутки без серьёзных поломок, показывая отличную производительность, а один из «Костромичей» успешно восстанавливается в цехах завода и через пару дней выйдет на линию.

Кроме экскаваторов у нас три, целых три! бульдозера на базе трофейного танка Т-III. Сейчас они работают в центре города, на строительстве нового корпуса мединститута. Работы по расчистке квартала сразу же пошли стахановскими темпами. То, что раньше заняло бы месяцы ручного труда сотен людей, теперь делается за дни силами нескольких машин.

Помимо крупной техники начато, можно смело сказать, среднесерийное производство ведёр и строительных тачек. Правда, у тачек есть один существенный недостаток, деревянные колёса вместо резиновых. Но что поделаешь, резину взять негде. Зато темпы изготовления вёдер набираются такие, что недели через две их дефицита у нас в городе не будет вообще. Металлолома для переплавки хватает, его в разрушенном Сталинграде более чем достаточно. На «Красном Октябре» ещё не скоро дадут прокат требуемого качества, завод только начинает восстанавливать свои мощности.

Кроме того, отремонтированы все имеющиеся бетономешалки, включая те, что казались безнадёжными. И уже начато производство новых мешалок собственной конструкции. А у Гольдмана закончены испытания вибростенда для уплотнения бетона, инновационной установки, которая позволяет делать панели без ручного труда более прочными и качественными. Сейчас они ломают головы над тем, как организовать его серийное производство при нашем дефиците всего и вся.

Так что я думаю, всё это снимет любые вопросы к нам. Московские товарищи увидят не просто планы и обещания, а реальные результаты.

Но сейчас, ожидая прибытия поезда на перроне полуразрушенного вокзала, встречаем комиссию мы вдвоём с товарищем Андреевым, без лишней помпы и делегаций, наши думы совсем не об этом.

Сейчас пятое июля, без нескольких минут двенадцать дня. Несколько часов назад, ранним утром, вермахт перешёл в наступление на Курской дуге, ударив, как я и предполагал, с двух направлений, одновременно с севера и с юга. Началось крупнейшее танковое сражение войны.

Кроме экстренного сообщения по спецсвязи, ничего нового не поступало. Я знаю, что где-то там, находится и моя 13-я гвардейская дивизия. Возможно, она уже приняла первый бой, а может быть, сделает это в ближайшие часы. Иначе и быть не может, такие дивизии всегда первые, не важно в обороне или в наступлении.

Я не знаю точно, кто ещё тут, кроме нас с Виктором Семёновичем, в курсе этой новости. Но мне кажется, что все окружающие нас люди очень взволнованы. Что-то витает в воздухе, какая-то тревожная напряжённость. Даже те, кто не получил официального извещения, чувствуют, что-то происходит на фронте.

Нарком Гинзбург ехал в Сталинград в отвратительном настроении. Причиной тому было именно то, чего опасались Андреев и Хабаров. Ему перед самым отъездом прямым текстом сказали на совещании у заместителя Председателя СНК, что в Сталинграде поступают неправильно.

Вместо обещанной опоры на собственные силы, только бесконечные просьбы: дай людей, дай технику, дай материалы. Причём это было сформулировано в гораздо более резких выражениях, с намёком на то, что сталинградское руководство не справляется с задачей. Гинзбург чувствовал, что едет не столько проверять, сколько делать внушение.

Вдобавок ко всему на каком-то полустанке, когда состав стоял для дозаправки паровоза, в вагон наркома поднялись чекисты. Они вручили ему срочную телефонограмму из Москвы о начале немецкого наступления на Курской дуге. Гинзбург читал шифровку дважды, хмурясь всё больше. Он понимал масштабы немецкого наступления, и очень злился, ему надо быть в Москве, а не…

Поэтому, выйдя из вагона на сталинградский перрон и увидев встречающих, только Андреева и Хабарова, он в ответ на их приветствие буркнул что-то нечленораздельное и поспешил сесть в поданный автобус. Со стороны это выглядело так, будто он опасается не успеть занять удобное сидячее место, хотя весь автобус был в его распоряжении.

Члены комиссии недоуменно переглянулись, но последовали за наркомом молча. Настроение у всех и так было неважное из-за непланового выезда наркома, а ту еще его нескрываемое раздражение.

Недовольство наркома было написано у него на лице крупными буквами: нахмуренные брови, поджатые губы, колючий взгляд. Я даже мысленно усмехнулся, представив его скорое удивление при виде нашей «новой» техники в деле. Посмотрим, как быстро изменится эта кислая мина.

Я садился в автобус предпоследним, пропустил вперёд Виктора Семёновича и всех членов комиссии. Последним был естественно Кошевой. Как только я поднялся на ступеньку и дверь за мной закрылась, Гинзбург раздражённо бросил водителю:

— Едем на стройплощадку, и побыстрее, времени в обрез.

Меня так и подмывало сказать: «А вот побыстрее, товарищ нарком, не получится, парадом здесь командую я». Но сдержался, только обменялся понимающим взглядом с Виктором Семёновичем.

Я был уверен, что члены комиссии не очень хорошо разбираются в послевоенной географии Сталинграда, город изменился до неузнаваемости после боёв. И наверняка они не поймут моей маленькой хитрости. Заранее, ещё вчера вечером, я распорядился, чтобы водитель автобуса провёз делегацию по такому маршруту, который пройдёт мимо стройки мединститута. Не прямо к нашим панельным домам, а с небольшим крюком.

Мой расчёт полностью оправдался. Члены комиссии ничего не заподозрили, разглядывая в окна разрушенные кварталы, обсуждая масштабы разрушений. А Виктор Семёнович наградил меня таким выразительным взглядом, смесью одобрения и лёгкого укора за самоуправство, что я даже почувствовал какую-то зябкость в организме. Он понял мой манёвр мгновенно.

На подъезде к строительству мединститута я сделал вид, что дремлю, удобно устроившись на сиденье, опершись подбородком на набалдашник трости. Реакция комиссии превзошла мои самые смелые ожидания и стала для меня огромнейшей неожиданностью по своей силе.

Автобус выехал на уже прилично расчищенную часть дороги перед зданием обкома партии и неторопливо, со скоростью не больше двадцати километров в час, направился вдоль неё к месту будущего строительства корпуса медицинского института.

И вдруг в салоне автобуса раздался громкий вопль:

— Это что такое⁈ Товарищ нарком, смотрите!

Я от неожиданности вздрогнул и даже выронил трость и она с грохотом упала на пол. Водитель, видать, инстинктивно утопил педаль тормоза в пол. Скорость была небольшая, и автобус сразу же встал как вкопанный, слегка качнув всех пассажиров вперёд.