В просторном вестибюле ощутимо пахло едкой карболкой и свежей, еще не высохшей штукатуркой. У голой стены стояло беспорядочное нагромождение больших ящиков с какими-то техническими приборами, старательно обмотанными промасленной оберточной бумагой для защиты. На ящиках яркой красной краской был четко написан московский адрес получателя груза. Возвращение института из далекой эвакуации шло полным ходом.

— Экзаменационная комиссия находится на третьем этаже, товарищ старший лейтенант, — немногословно пояснил вахтёр, пожилой седой инвалид войны с одной рукой, внимательно изучив мое командировочное предписание.

На лестничной площадке второго этажа ещё явственно виднелись многочисленные следы недавнего присутствия военного госпиталя: широкая выцветшая красная полоса на облупившейся стене, старый указатель «Перевязочная» со стрелкой, нарисованной прямо на стене. В длинном коридоре устойчиво пахло резкой хлоркой и больничной невкусной кашей. Где-то далеко внизу громко скрипели тележки, санитары грузили оставшиеся медицинские койки для вывоза.

Третий этаж здания был почти совершенно пуст и безлюден. В длинном, казавшемся бесконечным коридоре с повсеместно облупившейся старой краской стояла какая-то мёртвая, гнетущая тишина. Только из одной дальней аудитории еле-еле доносились какие-то приглушённые мужские голоса.

Я решительно подошел к нужной двери с табличкой «Экзаменационная комиссия», вежливо постучал в неё и, не дожидаясь ответа, уверенно открыл дверь.

— Здравствуйте, товарищи. Я Хабаров Георгий Васильевич, старший лейтенант. У меня имеется официальное распоряжение Всесоюзного комитета по делам высшей школы при Совнаркоме СССР.

В аудитории за массивным дубовым столом сидели трое. Перед каждым стояла картонная табличка с именем, должностью и учебной дисциплиной.

В центре доцент кафедры теоретической механики Степан Ильич Андреевич, седой, сухопарый, в старомодном пиджаке. Рядом старший преподаватель курса сопротивления материалов Анатолий Андреевич Жуковский, помоложе, в очках, но пиджак почти такой же. И совсем молодая преподаватель курса «Детали машин» Оксана Григорьевна Коваленко, которая, вероятно, будет вести протокол.

Как сейчас обстоит дело с разделением этих дисциплин по кафедрам, я не знаю. Возможно, в условиях войны это одна объединённая. Конечно, главная скрипка принадлежит товарищу доценту.

Он поднимает голову от бумаг и быстро отвечает:

— Да, проходите, товарищ Хабаров, — и показывает мне на стул с другой стороны стола. — А вы, товарищ?

Вопрос предназначен Кошевому, который естественно зашёл следом за мной и сразу же замер у двери, как монумент. Маша осталась в коридоре, где стояло несколько старых расхлябанных стульев.

Кошевой молча прошёл к столу экзаменаторов, на ходу доставая свой грозный мандат с подписью Берии, и протянул его доценту Андреевичу.

Я видел, как тот резко изменился в лице. Оно сразу же стало мертвенно-бледным, на лбу выступили крупные капли пота, задрожали руки.

«Надо полагать, товарищ доцент, воробей стреляный, — подумал я. — И, скорее всего, экзамен я в любом случае сдам».

Эта немая сцена длилась минуты три, не меньше. Надо отдать должное Андреевичу, он быстро взял себя в руки, и когда отдавал Кошевому грозную бумагу с повергнувшей его в ужас подписью наркома внутренних дел, руки у него уже не дрожали, а цвет лица начал возвращаться к обычному.

— Вы, товарищ Кошевой, тогда располагайтесь, где вам удобнее, а мы начнём работать.

Кошевой молча забрал свой документ и сел у входа, где стоял ряд пустых стульев.

— Товарищ Хабаров, — начал вводить меня в курс дела Андреевич, — у нас распоряжение Всесоюзного комитета провести экзамен нескольким офицерам-фронтовикам, изъявившим желание сдать экстерном за второй и последующие курсы. Очень хорошо, — он скосил взгляд на мою трость, по-видимому, зная о моей проблеме, — что вы подошли пораньше и оказались первым. Если вы покажете удовлетворительный результат, то собеседование будет засчитано как экзамен.

Андреевич посмотрел на своих коллег и закончил утвердительно-вопросительно:

— Ну что, приступим к работе, товарищи? — выдержав небольшую паузу, он предложил вариант проведения собеседования-экзамена. — Вы, товарищ Хабаров, получаете четыре вопроса: два по термеху и по одному по сопромату и деталям машин. Готовитесь к ответу прямо здесь, сидя за нашим столом. Мы смотрим, как вы это делаете, и задаём при необходимости вопросы. Вас устраивает такой формат?

Вопрос, конечно, риторический и очень смешной. Устраивает ли меня такой формат? Конечно, нет. Меня устраивает совсем другое. Вы смотрите проникновенно в мои честные глаза и видите в них глубочайшее знание строительного дела. И, потрясённые их глубиной, ставите мне отличные оценки.

Но выбирать мне не приходится. И я, конечно, соглашаюсь.

— Конечно, согласен.

Андреевич кивает мне головой и протягивает лист с написанными от руки вопросами.

«Принцип Даламбера. Уравнение движения материальной точки в неинерциальной системе отсчёта. Система с двумя степенями свободы. Составьте уравнения Лагранжа второго рода», — читаю я с удовлетворением.

Пока проблем не вижу. Что там будет дальше, сейчас узнаем.

«Эпюры напряжений, расчёт на прочность, проверка устойчивости. Отлично. С сопроматом проблем тоже нет. Конструирование, элементы передач, подшипники. По деталям машин вообще легкотня», — удовлетворённо думаю я.

— Вам всё понятно? — спрашивает Андреевич.

— Более чем, — отвечаю я, беру чистый лист бумаги и начинаю писать.

Формулы и их расшифровка ровными строчками начали ложиться на бумагу. Андреевич молча смотрит на мой письменный ответ и никак не реагирует. Так же молча смотрят на выходящие из-под моего пера формулы, чертежи и рисунки двое других экзаменаторов.

Через полтора часа я закончил и спросил у комиссии:

— Мне надо давать устный ответ?

— Нет, — за всех отвечает Андреевич и протягивает мне ещё один листок с вопросами. — Отвечайте без подготовки.

Законы термодинамики. Расчёт КПД цикла Карно. Построение диаграммы p-V цикла Отто. Расчёт теплопотерь через цилиндрическую стенку. Три задачи по сопромату: найти максимальное нормальное напряжение в балке при изгибе, рассчитать крутящий момент в валу и определить прогиб балки по формуле Эйлера-Бернулли. И совершенно лёгкие вопросы по деталям машин: расчёт диаметра вала, определение размера шпонки при передаче крутящего момента и выбор подшипника по нагрузке и скорости.

Собеседование-экзамен длилось более четырех часов. Наконец, Андреевич откинулся на спинку стула и с удовлетворением сказал:

— Достаточно, товарищ Хабаров. — Он переглянулся с коллегами. — По термеху, отлично. Сопромат, отлично. Детали машин, отлично. Возражения есть?

Этот вопрос предназначен, конечно, не мне. Возражений не последовало. Андреевич встаёт и протягивает мне руку:

— Поздравляю. Экзамены сданы. Вам придётся немного подождать, пока мы оформим для вашего института экзаменационную ведомость. А дубликат в Комитет передадим завтра же.

Андреевич как-то по-отечески улыбнулся и спросил:

— Вы завтракали?

— Да, на аэродроме, в лётной столовой. У нас командировочные талоны.

— У нас уже есть буфет, и пока вы будете ожидать ведомость, можете его посетить. Там тоже кормят командированных. Их у нас сейчас много.

— Спасибо, Степан Ильич, — искренне поблагодарил я.

Такое приглашение очень кстати. Я внезапно почувствовал просто зверский голод.

— Вы когда возвращаетесь в Сталинград? — неожиданно спросил Андреевич.

— Сегодня ночью, самолёт после полуночи, — ответил я, слегка недоумевая от неожиданного вопроса.

— О, у вас впереди целых полдня. Как вы смотрите на то, если я вам в качестве награды предложу поход в Большой театр?

В первый момент мне показалось, что я ослышался. Поход в Большой театр, да это фантастика! Но нас вообще-то трое, я не могу пойти один, и даже вдвоём со своим неизменным «оруженосцем» тоже. Машу же не оставишь одну.